В то немногое, что осталось после моего развода с Марией, входил джип и походное снаряжение. Даже во время запоев я часто выезжал в горы без предупреждения и разбивал лагерь где-нибудь у шоссе Пик-ту-Пик или в Национальном парке около каньона Лефтхенд. Джип у меня не настоящий внедорожник – ненавижу полноприводных монстров, которые только природу портят, и придурков на мотоциклах, засоряющих ее ревом и выхлопами, и снегоходы, – и я погонял его порядком, чтобы добраться туда, где нет ни радио, ни дорожного движения и перед тобой не маячит толстая задница чьего-нибудь «виннебаго».
Там, в горах, много горных выработок. Большинство из них пробито горизонтально и через несколько сот футов упирается в завал или оказывается затоплено, но есть и провалы над обвалившимися устьями старых шахт, и вертикальные шахтные стволы, уходящие на двести-триста футов в камень, в воду, к слизистым тварям, которые плодятся во тьме.
Я знал одну такую шахту, глубокую и достаточно широкую, чтобы вместить джип, а заодно и меня. Она находится высоко, за Сахарной головой, от каньона до нее пилить будь здоров, дорог там нет, а на деревьях висят предупредительные знаки. Но тот, кто пытается развернуть свой джип в темноте, вполне может туда угодить. Тем более если он полный дурак или известный пропойца.
Около семи часов июльского вечера я вышел от Беннигана, взял походное снаряжение из квартиры на Тридцатой улице, проехал три мили вдоль предгорий по Тридцать шестому шоссе, а потом свернул на запад, к каньону Лефтхенд. Даже с учетом двух или трех миль полного бездорожья я полагал, что буду на месте еще до восьми. Достаточно светло, чтобы совершить задуманное.
Несмотря на три порции пива, я был трезв. Уже два месяца я не пил по-настоящему, но, как заядлый алкоголик, знал, что эта временная трезвость ведет только к лишним страданиям, а не к выздоровлению.
В тот вечер мне, однако, хотелось быть по возможности трезвым. В таком же состоянии – две-три порции пива, не больше – я находился, когда пикап выскочил на встречную полосу Двести восемьдесят седьмого шоссе и врезался в нашу «хонду». Алан погиб на месте, я три недели провалялся в больнице. Водитель пикапа, само собой, остался жив. В крови у него обнаружили допустимый уровень алкоголя. Он получил условный приговор и на год лишился водительских прав. Он был явным виновником, а я жертвой, поэтому меня на алкоголь никто не проверял. Я никогда не узнаю, смог бы я среагировать быстрее, если бы не эти две или три порции пива.
В тот июльский вечер я хотел точно знать, что буду делать, когда остановлю джип на краю отверстия диаметром двадцать футов, переключусь на первую скорость и перевалю через берму вокруг черной ямы.
Это самое в точности я и проделал. Я не колебался. Не утратил гордости в последнюю минуту и не оставил никакой хреновой предсмертной записки. Я снял бейсболку, вытер слегка вспотевший лоб, нахлобучил бейсболку поглубже, врубил первую и перевалил через земляной вал – вылитый питбуль, который вцепляется в зад почтальону.
Ощущение было почти такое же, когда преодолеваешь вторую по счету американскую горку в луна-парке. Хотелось вскинуть руки и завопить, но я по-прежнему мертвой хваткой держался за руль, а нос моего джипа уходил во тьму, как в туннель. Фары я не включил и только смутно различал валуны, гнилушки и слои гранита, пролетавшие мимо. И кричать я тоже не стал.
Последние несколько дней я пытаюсь вспомнить все что можно о Келли Дэл, когда она училась у меня в шестом классе, но очень многое стерлось из памяти. Я преподавал почти двадцать шесть лет: шестнадцать – в начальной школе, прочие годы – в средней. Имена и лица путаются, но пьянство тут ни при чем. Келли училась в моем последнем шестом классе, а тогда у меня проблем с алкоголем не было. Были проблемы, но не с алкоголем.
Помню, что приметил Келли Дэл в первый же день. Любой учитель, который недаром ест свой хлеб, сразу замечает буянов, незаурядных, любимчиков, клоунов и прочие существующие в средних классах типажи. Келли не подходила ни под один стереотип, но и заурядной не была, это уж точно. Внешне она ничем не выделялась – в свои одиннадцать она как раз начала терять детскую пухлость, и костяк ее лица только складывался. Волосы до плеч, каштановые и слишком прямые, в отличие от пушистых феновых укладок и опрятных косичек других девочек. Вид Келли, по правде сказать, говорил о запущенности и плохом достатке – зрелище, слишком хорошо знакомое учителям в середине восьмидесятых даже в благополучном округе Боулдер. Одежду она носила, как правило, тесную или короткую, далеко не всегда чистую и часто мятую – видно было, что вещь утром выудили из корзины или со дна шкафа. Голову она тоже мыла недостаточно часто и фиксировала волосы пластмассовыми заколками, которыми, похоже, пользовалась со второго класса. Желтоватый цвет лица был характерен для детей, часами сидящих перед телевизором, но позднее выяснилось, что это не тот случай. Келли была уникальным ребенком, поскольку телевизор не смотрела вообще.
