Мне страшно нравился длинный перечень нашего снаряжения: анкера, шлямбурные крючья, швеллеры, ледобуры, карабины, жумары. Мне страшно нравилась размеренная точность наших движений, пусть даже, как и при любой нагрузке на высоте почти восемь тысяч метров, дышали мы с трудом, а голова работала плохо. Гэри вгонял кошки в стену изо льда и снега (время от времени попадалась и голая скала), по одному ботинку зараз, проверял свои три точки опоры, отстегивал ледоруб и вбивал его в нескольких футах дальше по трассе. Я стоял на крошечной платформе, которую успел вырубить в снегу, и страховал Гэри, пока тот не доберется до конца нашей двухсотфутовой веревки. Потом он закреплял свой конец с помощью анкера, шлямбурного крюка, швеллера или ледобура, сам переключался на страховку, и я начинал движение – вгонял кошки в снежную стену, почти вертикально уходящую в голубое небо, висевшее всего футах в пятидесяти-шестидесяти надо мной.
Где-то в сотне ярдов позади тем же самым занимались Пол и Канакаридис: Пол шел первым, К. страховал, потом К. шел, а Пол, в свою очередь, страховал, отдыхал и ждал К.
Мы будто были на разных планетах. Никаких разговоров. Экономили дыхание, чтобы, запыхавшись, сделать следующий шаг, четко сконцентрироваться на том, куда вбить ногу и вогнать ледоруб.
В двадцатом веке группа альпинистов могла преодолевать этот траверс несколько дней кряду – они навесили бы перила, то и дело возвращались бы в лагерь-три, чтобы поесть и поспать, а на следующий день путь прокладывала бы другая смена. Мы не могли себе такого позволить. Нужно было преодолеть этот траверс за день и двигаться дальше по ребру, пока держится хорошая погода, или нам конец.
Мне страшно это нравилось.
Часов через пять я вдруг заметил круживших вокруг бабочек. Посмотрел на Гэри, который страховал в двухстах футах впереди и сверху. Он тоже смотрел на бабочек – маленькие цветные пятнышки приплясывали и кружились на высоте двадцати трех тысяч футов над уровнем моря. Как, черт побери, воспримет это Канакаридис? Решит, что такое тут бывает сплошь и рядом? А может, и бывает. Мы, люди, нечасто сюда забираемся, откуда нам знать. Я покачал головой и вернулся к своему занятию – перенести ногу, вбить ледоруб, все выше и выше по невозможному горному хребту.
Когда ближе к вечеру солнечные лучи уже падали горизонтально, мы четверо сошли с ножа в верхней части траверса. Ребро здесь тоже шло головокружительно круто, но расширилось настолько, что можно было стоять. Мы оглянулись на свои следы на заснеженном, почти отвесном склоне. Даже после стольких лет в горах мне до сих пор трудно поверить, что мы смогли оставить эти следы.
– Эй! – завопил Гэри. – Я великан, йопта!
Он смотрел на Синьцзянь и ледник Годвин-Остин в нескольких милях внизу и хлопал руками, словно крыльями.
«Высота его доконала, – подумал я. – Придется дать ему успокоительного, запихнуть в спальный мешок и волочь обратно вниз, словно тюк с бельем».
– Давай, Джейк! – кричал Гэри, все так же хлопая руками в холодном разреженном воздухе. – Побудь великаном!
Я обернулся и увидел, что Пол с Канакаридисом тоже подпрыгивают – осторожно, чтобы не слететь с напоминающего конек крыши хребта, вопят и машут руками. Зрелище впечатляющее – K. в разные стороны размахивал шестью богомольими лапами, их сегменты крутились, бескостные пальцы извивались, будто червяки.
«Спеклись, – подумал я. – Съехали с катушек от кислородного голодания». А потом посмотрел вниз на восток.
Наши тени, растянувшись на целые мили, подпрыгивали по леднику и соседним горам. Я поднял руки. Опустил. Моя тень длиной миль в десять тоже подняла и опустила руки над теневой линией горной гряды.
Так мы и прыгали там – махали, кричали, – пока солнце не село за Броуд-Пик на западе и наши двойники-великаны не исчезли навсегда.
Теперь уже никто не разговаривает и не убеждает слушать песни. Не прыгает, не вопит, не машет руками. Здесь кислорода едва хватает, чтобы дышать и думать, не то что маяться всякой херней.
За последние три дня и ночи мы почти не разговаривали, пока карабкались к концу расширявшегося северо-восточного ребра – к огромному снежному куполу, а потом уже и по самому этому куполу. Погода держалась тихая и ясная – невероятное везение для конца августа. Из-за того бурана, который задержал нас в лагере-три, снега насыпало много, но мы по очереди торили путь – на высоте десять тысяч футов это нелегкая работенка, а выше двадцати пяти тысяч в буквальном смысле отупляющая.
