У нас наконец-то появилось время для разговоров, хотя я этому совсем не обрадовался. Мы соединили палатки в одну в форме сплющенного креста, в середине – крошечный общий закуток фута два в поперечнике, где мы готовили еду и разговаривали. Места едва хватало, чтобы расползтись по отдельным спальным углам. Нам удалось вырубить в склоне под сераком лишь очень маленькую платформу, к тому же не очень ровную, так что мой угол оказался под уклоном и голова в итоге находилась выше, чем ноги. Уклон был не слишком большой, и мне удавалось заснуть, но все-таки он был, и потому я частенько просыпался, нашаривая спросонья ледоруб, чтобы зацепиться и не соскользнуть. Но мой ледоруб вместе с тремя другими торчал снаружи, всаженный в твердокаменный лед, засыпаемый снегом, а вокруг него было обмотано около сотни футов паутинки, трос шел к палатке, а потом снова к ледорубу. Кажется, мы вкрутили еще двенадцать ледобуров, чтобы закрепиться на крошечной ледяной полке.
Хотя все это нас не спасет, если чертов серак вдруг вздумает сорваться, или переместится склон, или просто ветра решат сдуть с горы наше хозяйство – веревки, ледорубы, ледобуры, палатку, людей и жука.
Конечно, мы много спим. Пол прихватил электронку, в которую загружено с десяток романов и куча журналов, и мы несколько раз пускали ее по кругу (даже К. брал почитать). В первый день не особенно разговаривали, потому что тяжело было перекрикивать шум – выл ветер, снег и град с грохотом швыряло в стену палатки. Но в конце концов даже спать нам надоело, и мы стали заводить беседы. В тот первый день обсуждали в основном альпинизм и всякие технические подробности – обговаривали маршрут, спорили, нужно ли напрямую идти к вершине, как только преодолеем траверс и снежный купол, приводили доводы «за» и «против». Гэри настаивал, что нужно во что бы то ни стало сделать рывок к финишу, Пол взывал к осторожности, говорил о возможном траверсе к более привычному маршруту по ребру Абруцци, мы с Канакаридисом слушали. Но на второй-третий день мы уже стали задавать жуку личные вопросы.
– Так вы, ребята, прилетели с Альдебарана? – спросил Пол на второй день бурана. – И сколько же вы добирались?
– Пятьсот лет, – ответил наш жук.
Чтобы уместиться в своем закутке общей палатки, ему пришлось сложить все выступающие части тела как минимум в два раза. Я все думал, как же ему неудобно.
Гэри присвистнул. Он никогда особенно не обращал внимания на то, что говорилось в СМИ о мантиспидах.
– К., ты что, такой старый? Тебе пятьсот лет?
Канакаридис тоже тихонько присвистнул (я начал подозревать, что это он так смеется).
– Мне только двадцать три года по вашему исчислению, Гэри. Я родился на корабле, как и мои родители, их родители и так далее. Продолжительность жизни у нас приблизительно соответствует вашей. Наш корабль… это корабль поколений, кажется, так он у вас называется. – К. замолк, потому что ветер начал завывать с какой-то уже вовсе абсурдной громкостью, а когда чуть поутихло, продолжил: – Моим родным миром, пока мы не добрались до Земли, был корабль.
Мы с Полом переглянулись. Настала моя очередь ради отчизны, семьи и госсекретаря Яркая Луна подвергнуть допросу пленного жука.
– А почему вы… слушающие… проделали весь этот долгий путь к Земле? – спросил я.
Жуки не единожды публично отвечали на этот вопрос, но их ответ всегда звучал одинаково и никогда не казался особенно понятным.
– Потому что вы есть, – ответил жук.
Те же самые слова. Полагаю, в чем-то лестные, поскольку мы, люди, всегда мнили себя центром вселенной, но все так же не особенно понятные.
– Но зачем тратить сотни лет, чтобы прилететь на встречу с нами? – спросил Пол.
– Чтобы помочь вам научиться слышать, – ответил К.
– Слышать что? – спросил я. – Вас? Мантиспидов? Мы хотим слушать. Хотим учиться. Мы будем вас слушать.
Канакаридис медленно качнул тяжелой головой. Глядя на нее вблизи, я вдруг понял, что она напоминает не голову жука, а скорее голову какой-нибудь рептилии, динозавра или птицы.
– Не для того, чтобы слушать нас, – щелчок-шипение. – Но чтобы слушать песню вашего собственного мира.
– Песню нашего собственного мира? – Вопрос Гэри прозвучал почти грубо. – Ты имеешь в виду, нам просто нужно больше ценить жизнь? Сбавить обороты и чаще нюхать цветочки? Все в таком духе?
Вторая жена Гэри увлекалась трансцендентальной медитацией. Думаю, поэтому он с ней и развелся.
– Нет, – отозвался К. – Я имею в виду, что нужно слушать звук вашего мира. Вы кормили свои моря. Вы освятили свой мир. Но вы не слушаете.
Настал мой черед еще основательнее все запутать.
– Кормили свои моря и освятили свой мир, – повторил я; палатка загудела от налетевшего порыва, но потом ветер чуть стих. – Каким образом мы это делали?
– Вы умирали, Джейк. – Жук впервые назвал меня по имени. – Становились частью морей, частью мира.
– Смерть имеет какое-то отношение к тому, чтобы услышать песню? – спросил Пол.
В свете фонарика глаза Канакаридиса были совершенно круглые и непроницаемо-черные, но во взгляде, обращенном на нас, не чувствовалось угрозы.
