По ночам палатки уже не сращивали – просто залезали каждый в свою, как в большие спальные мешки. Горячее ели раз в день – сверхпитательный суп, разогретый на одной плитке (остальные мы бросили сразу после того траверса вместе с другим снаряжением, решив, что оно не понадобится нам в последние три-четыре дня), по ночам жевали холодные энергетические батончики, а потом на несколько часов проваливались в холодную беспокойную полудрему, поднимались в три-четыре утра и начинали карабкаться вверх при свете фонариков.
Нас, людей, мучили ужасные головные боли, мозг из-за высоты работал плохо. Полу приходилось хуже остальных (видимо, из-за того, что он тогда едва не обморозился, пытаясь в первый раз одолеть траверс): он сильно кашлял и двигался вяло и медленно. Замедлился даже К. – на этом высоком участке он передвигался в основном на двух конечностях, иногда выжидал минуту или больше, перед тем как поставить ногу.
Почти во всех гималайских горах ребра доходят до са́мой вершины. Но не на К2. Не северо-восточное ребро. Оно закончилось, упершись в снежный купол где-то за две тысячи футов до вершины.
И мы карабкались по снегу, каждый сам по себе, медленно, вяло, в отупении. Никаких веревок или страховки. Если кто-нибудь упадет, лететь в пропасть ему предстоит в одиночестве. Нам было плевать. Выше легендарной отметки в восемь тысяч метров погружаешься в себя, а потом, часто, себя теряешь.
Кислород мы с собой не взяли, даже те облегченные осмотические маски, которыми так часто пользуются в последние десять лет. У нас была одна такая – на случай, если у кого-нибудь наступит критическое состояние, например отек легких или что похуже, но мы оставили ее вместе с плитками, веревкой и другим снаряжением над лагерем-четыре. Тогда это казалось правильным.
Теперь же я мог думать лишь о своем дыхании. На каждое движение – каждый шаг – уходило больше воздуха, чем я мог себе позволить, больше кислорода, чем было в моем организме. Полу, видимо, приходилось еще хуже, но он как-то держался. Гэри шагал уверенно, но иногда останавливался или двигался как-то странно, и было видно, что он страдает от дезориентации и головной боли. Дважды за это утро еще в лагере-шесть его рвало. Ночью мы задремали на пару минут, а потом внезапно проснулись, судорожно глотая воздух, царапая себе грудь руками, было такое чувство, будто нас придавило, будто нечто изо всех сил пытается нас придушить.
Что-то действительно пыталось нас прикончить. Все вокруг. Мы забрались высоко в зону смерти, а К2 было плевать, умрем мы или останемся жить.
По-прежнему держалась хорошая погода, но на подходе были сильные ветра и бураны. Стоял конец августа. В любой день или ночь могла налететь пурга, которая задержала бы нас на несколько недель, и тогда мы бы не смогли ни двинуться дальше, ни спуститься. Просто умерли бы с голоду. Я вспомнил о красной тревожной кнопке в наладоннике.
Мы рассказали о ней Канакаридису в лагере-пять, когда грели суп. Мантиспид попросил дать ему взглянуть на тот специальный наладонник с аварийным маячком. Взял его и зашвырнул из палатки прямо в ночь, в пропасть.
Гэри с минуту смотрел на нашего жука, а потом улыбнулся и протянул ему руку. К. развернул свою переднюю лапу, раскрыл три пальца, обхватил ими ладонь Гэри и пожал.
В тот момент поступок показался мне красивым и героическим. А теперь я просто жалел, что чертовой красной кнопки у нас больше нет.
Где-то к половине второго ночи мы зашевелились, оделись и начали разогревать воду, чтобы поесть в последний раз. Спать все равно ни у кого уже не получалось, а каждый лишний час в зоне смерти увеличивал шансы умереть, потерпеть неудачу. Двигались мы страшно медленно: казалось, долгие часы ушли на то, чтобы натянуть ботинки, целая вечность – чтобы приладить кошки. Где-то после трех выдвинулись из лагеря-шесть. Палатки оставили. Уцелеем после штурма вершины – вернемся сюда.
Было невероятно холодно. Несмотря даже на термскины и регулируемые смарт-парки. Если бы поднялся ветер, идти мы бы не смогли.
Мы добрались до того участка, который между собой называли «рывок к финишу» – пан или пропал, – хотя по первоначальному запасному плану, если бы закончить восхождение рывком к финишу не удалось, мы должны были перебраться траверсом по склону к самому старому маршруту на К2 – на северо-запад по ребру Абруцци. Видимо, и я, и Гэри с Полом думали, что в конечном итоге придется лезть на Абруцци, потому что так случалось почти со всеми нашими предшественниками, штурмовавшими северо-восточное ребро, даже легендарному Райнхольду Месснеру, вероятно самому великому альпинисту двадцатого века, пришлось изменить маршрут и во избежание провала вместо рывка к финишу перебраться на более простую трассу по ребру Абруцци.
