– Они убивать много секуритате, – громко произнес он и улыбнулся еще шире. – Три раза люди Чаушеску штурмовать аэропорт, и три раза их убивать.
Дон Уэстлер кивнул и вяло улыбнулся – разговор явно его напрягал. Доктор Эймсли высунулся в проход. Свет последней натриевой лампы упал на его лысину, и секунду спустя мы окунулись во мрак пустынного шоссе.
– Значит, с режимом Чаушеску покончено? – спросил Эймсли у Фортуны.
Во внезапной темноте я видел лишь слабо поблескивающие зубы румына.
– Да-да, конец, – подтвердил он. – Чаушеску и его суку-жену везти в Тырговиште, чтобы… как это по-вашему… отдать на суд. – Раду Фортуна снова засмеялся, и этот смех прозвучал одновременно как-то ребячески и жестоко.
Я невольно поежился. В автобусе не топили.
– Их отдавать на суд, – продолжал Фортуна, – и прокурор спрашивать: «Вы оба есть сумасшедшие?» Понимаете, если Чаушеску и его жена есть сумасшедшие, военные могут просто запирать их в сумасшедший дом на сто лет, как делают наши русские друзья. Понимаете? Но Чаушеску говорить: «Что? Меня назвать сумасшедший? Как вы посметь! Это грязная провокация!» И мадам Чаушеску говорить: «Как вы можете такое сказать матери своего народа?» Тогда прокурор решать: «О’кей, вы не есть сумасшедшие, вы сами это подтвердить». И солдаты тянуть соломинки, потому что все хотят это сделать. Счастливчики выводить Чаушеску с его мадам во двор и стрелять им в голову много-много раз. – Фортуна радостно хихикнул, будто вспомнив любимый анекдот. – Да, режиму конец, – сказал он доктору Эймсли. – Несколько тысяч секуритате, они могут еще не знать и убивать людей дальше, но скоро это закончится. Но есть проблема больше: что делать с каждым третьим, кто шпионить на старое правительство, а?
Фортуна опять захихикал, и в коротком отблеске фар встречного армейского грузовика было видно, как он пожал плечами. Влага на внутренней стороне окон начала замерзать. Руки у меня окоченели от холода, и я почти не чувствовал пальцев ног в дурацких модельных туфлях, которые надел с утра. Когда мы въехали в город, я поковырял заиндевевшее стекло.
– Мне быть известно, что все вы – очень важные персоны с Запада, – сказал Раду Фортуна. Облачко пара, вырвавшееся у него изо рта, взлетело под потолок, точно покидающая тело душа. – Но, боюсь, я не запомнить все имена.
Дон Уэстлер всех представил:
– Доктор Эймсли прибыл от Всемирной организации здравоохранения… Отец Джеральд Пол представляет Чикагскую епархию и Фонд спасения детей…
– Священник – это есть хорошо, – вставил Фортуна, и в его голосе мне послышалась ирония.
– Доктор Леонард Паксли, почетный профессор экономики Принстонского университета, – продолжал Уэстлер, – лауреат Нобелевской премии в области экономики за тысяча девятьсот семьдесят восьмой год.
Фортуна поклонился пожилому ученому. С тех самых пор, как мы вылетели из Франкфурта, тот не произнес ни слова и сейчас словно бы потерялся в глубине своего огромного пальто и складках кашне: старик, ищущий взглядом скамейку в парке.
– Я приветствовать вас, – сказал Фортуна, – и хотя наша страна в настоящее время не иметь экономика…
– Черт, у вас тут всегда так холодно? – раздался голос из недр намотанной шерсти. Нобелевский лауреат топнул маленькой ножкой. – Холодрыга такая, что у бронзового бульдога причиндалы отмерзнут!
– Мистер Карл Берри представляет телекоммуникационную компанию «Америкэн телеграф энд телефон», – поспешно продолжил Уэстлер.
Толстенький коротышка-бизнесмен, сидевший рядом со мной, пыхнул трубкой, вынул ее изо рта, кивнул Фортуне и снова сунул свой курительный прибор в зубы, словно необходимый источник тепла.
– А это мистер Гарольд Уинстон Палмер, – Фортуна жестом указал в мою сторону, – вице-президент по контролю за европейскими рынками… Да-а, – протянул Раду Фортуна с какой-то алчностью, вызывавшей в воображении образ питона за секунды до того, как тот набросится на жертву. На краткий миг меня посетило безумное видение, будто бы мы, все семеро пассажиров автобуса, тесно сбились вокруг угольков, тлеющих в трубке Берри. – Я знаю компанию, которую представлять месье Палмер…
Ну еще бы. Наша корпорация – одна из крупнейших в мире, и если вы американец, то непременно пользовались или пользуетесь одним из наших основных продуктов, а если румын, то мечтаете его приобрести.
– Кажется, вы уже посещать Румынию, мистер Палмер?
