В самолете мучительно трясло. Мы летели в Тимишоару, город в Западной Трансильвании с населением около трехсот тысяч человек, на стареньком восстановленном турбовинтовом «Туполеве», ныне принадлежавшем государственной авиакомпании «Таром». Нам повезло: рейс, выполнявшийся ежедневно, задержали всего на полтора часа. Бо́льшую часть пути мы проделали в облаках, освещение на борту отсутствовало. Впрочем, это было не важно, потому что полет не предусматривал ни стюардесс, ни питания. Доктор Паксли всю дорогу ворчал и охал, однако вой двигателей и скрип металла при каждом вихлянии самолета, пробивавшегося сквозь восходящие потоки воздуха и грозовые тучи, почти полностью заглушали его стоны.
Сразу после взлета, за секунды до входа в облачность, Фортуна перегнулся через проход и показал в иллюминатор на засыпанный снегом остров посреди озера примерно в двадцати милях севернее Бухареста.
– Снагов, – объявил он, следя за выражением моего лица.
Я посмотрел вниз, успел мельком увидеть темную церковь – в следующий миг остров закрыли облака – и опять перевел взгляд на Фортуну:
– И что?
– Здесь похоронен Влад Цепеш.
Я кивнул. Фортуна вернулся к чтению одного из наших журналов «Тайм», хотя как можно читать и вообще сосредоточиться в такой тряске, мне было непонятно.
Минуту спустя сидевший сзади Карл Берри наклонился ко мне и шепотом спросил:
– Влад Цепеш – это кто? Герой войны?
В салоне было так темно, что я едва различал контуры лица Берри в нескольких дюймах от себя.
– Дракула, – сказал я представителю АТТ.
Берри разочарованно выдохнул, откинулся на спинку сиденья и пристегнул ремень: болтать начало всерьез.
– Влад Колосажатель, – прошептал я, не обращаясь ни к кому в отдельности.
Из-за отсутствия электричества морг охлаждался самым простым и доступным способом: все высокие окна были открыты настежь. Свет из них лился жидкий, словно бы темно-зеленые стены, мутные стекла и плотные низкие тучи его скрадывали, однако этого вполне хватало, чтобы разглядеть ряды трупов, наваленных поперек столов и занимавших почти каждый дюйм кафельного пола. Чтобы подойти к Фортуне и врачу-румыну, стоявшим в центре, нам пришлось осторожно пробираться обходным путем, стараясь не задевать босые ноги, белые лица и раздутые животы. В длинном зале находилось по меньшей мере триста-четыреста тел… не считая нас.
– Почему этих людей не похоронят? – гневно вопросил отец Пол, прикрывая нос шарфом. – Их убили больше недели назад, так?
Фортуна перевел вопрос тимишоарскому медику, тот пожал плечами. Фортуна сделал то же самое.
– Одиннадцать дней пройти, как секуритате это делать, – сказал он. – Похороны скоро. Как это сказать… местные власти хотеть, чтобы западные журналисты и важные персоны, как вы, это видеть. Смотрите, смотрите. – Фортуна обвел помещение широким жестом, словно шеф-повар, гордый подготовленным банкетом.
На столе прямо перед нами лежал труп старика, чьи кисти и стопы были ампутированы чем-то не слишком острым. Низ живота и гениталии были обожжены, а разверстые раны на груди напомнили мне фотографии марсианских каналов и кратеров, сделанные космическим зондом «Викинг».
Румынский доктор заговорил, Фортуна перевел:
– Он сказать, секуритате забавляться с кислотой. Понимаете? А это…
На полу лежала молодая женщина. Она была полностью одета, но платье от груди до лобка было разодрано. То, что я поначалу принял за слой рваных, пропитанных кровью лохмотьев, оказалось алыми стенками вспоротого живота и матки. У нее на коленях, словно отброшенная кукла, лежал семимесячный плод. Нерожденный мальчик.
– Сюда, – позвал Фортуна, перемещаясь по лабиринту ног, и показал вниз.
Ребенку, вероятно, было лет десять. Тело пролежало на холоде не меньше недели, отчего кожа мальчика приобрела вид вспученного, испещренного мраморными разводами пергамента. Запястья и щиколотки были обмотаны колючей проволокой, руки стянуты за спиной с такой силой, что плечевые суставы полностью вывернуло. В глазных впадинах копошились мухи, уже отложившие яйца, из-за которых казалось, будто на глазах у мальчика белые защитные очки.
Почетный профессор Паксли сдавленно всхрапнул и, шатаясь, двинулся прочь из зала, едва не спотыкаясь о трупы, выложенные на общее обозрение. На миг мне почудилось, что заскорузлая старческая рука одного из мертвецов вцепилась ему в штанину.
Отец Пол сгреб Фортуну за лацканы пальто, почти приподняв маленького румына над полом:
– Какого черта вы все это нам показываете?!
Фортуна ухмыльнулся:
– Вы еще не все посмотреть, святой отец. Идемте.
– Чаушеску называли вампиром, – сказал Дон Уэстлер, присоединившийся к нам позже.
– Здесь, в Тимишоаре, все и началось, – поведал Карл Берри, попыхивая трубкой и окидывая взглядом серое небо, серые здания, серую слякоть на улицах и серых людей, передвигавшихся в тусклом свете.
– В Тимишоаре грянул финальный взрыв, – уточнил Уэстлер. – Волнения среди молодежи все больше усиливались. Создав это поколение, Чаушеску в прямом смысле слова сам подписал свой смертный приговор.
– Создав это поколение? – Отец Пол нахмурил лоб. – Поясните.
