– Мм, – промычал я, вспоминая обрывки сна, увиденного в тот недолгий промежуток времени, пока дремал. Кажется, мне снилась кровь.
– Положительный торговый баланс – миллиард семьсот миллионов долларов. – Паксли, наклонившись ближе, дохнул на меня луком, который он, как я понял, тоже ел на ужин. – При этом Румыния ни цента не должна ни Западу, ни русским. Потрясающе.
– Но ведь люди голодают, – тихо сказал я.
Напротив нас похрапывали Дон Уэстлер и отец Пол.
Паксли небрежно отмахнулся:
– Знаете, сколько денег западные немцы собираются вложить в замену инфраструктуры Восточной Германии после объединения страны? – Не дожидаясь моего ответа, он продолжил: – Сто
Я сделал вид, что снова задремал, и в конце концов профессор пошел по проходу искать кого-нибудь еще, с кем мог бы поделиться знаниями в области экономики. В темноте за окнами пролетали румынские деревни, а мы все больше углублялись в горы Трансильвании.
В Себеш мы прибыли еще до рассвета. Какой-то местный чиновник невысокого ранга встретил нас на вокзале и повез в приют.
Нет, «приют» – это слишком мягко сказано. На самом деле нашим глазам предстал обычный склад, такой же неотапливаемый, как прочие мясохранилища, что мы видели раньше, и ничем не отделанный, за исключением грязного кафеля на полу да облупившейся краски на стенах: примерно до уровня глаз – тошнотворно-зеленой, а выше – лепрозно-серой. Главный зал, длиной не меньше ста метров, был забит кроватками. Опять-таки «кроватки» – чересчур громкое слово, так как это, скорее, были низкие клетки без верха. В клетках находились дети разных возрастов, от новорожденных до десятилеток. По-видимому, массово не способные ходить. Голые или в загаженных лохмотьях. Многие кричали или тихо плакали, и от их дыхания в воздух поднимался пар. По краям этого огромного скотного двора для человеческого молодняка стояли свирепого вида женщины в замысловатых чепцах. Дымя сигаретами, они время от времени подходили к клеткам, чтобы грубо сунуть ребенку – порой даже семи-восьмилетнему – бутылочку, но чаще, чтобы шлепком заставить крикуна умолкнуть.
Чиновник и беспрерывно куривший администратор «приюта» разразились речами, которые Фортуна не соизволил перевести, после чего нас провели через зал и распахнули высокие двери.
Перед нами открылось еще одно помещение, большее по размеру и словно бы занавешенное матовой пеленой холода. Тусклые лучи утреннего света падали на клетки и лица их обитателей. Здесь находилась по меньшей мере тысяча детей, и все не старше двух лет. Некоторые плакали – их надрывные младенческие крики эхом отражались от кафельного пола, но большинство настолько ослабели, что не могли даже издавать звуки и просто вяло лежали на тонких, перепачканных фекалиями подстилках. Кто-то от недоедания походил скорее на зародыша, чем на живое существо, кто-то вообще выглядел мертвым.
Раду Фортуна обернулся и с улыбкой скрестил на груди руки:
– Теперь вы видеть, куда деваться дети?
Спрятанных детей мы нашли в Сибиу. В этом трансильванском городе с населением в сто семьдесят тысяч человек, расположенном в самом центре страны, было целых четыре приюта – больше и ужаснее того, что мы видели в Себеше. Доктор Эймсли через Фортуну потребовал показать нам детей, больных СПИДом.
Администратор приюта номер триста девятнадцать, старого здания без окон на Крепостной улице, притулившегося в тени городских стен шестнадцатого века, категорически отрицал, что дети со СПИДом вообще существуют, и наотрез отказывался пускать нас внутрь. В какой-то момент он пытался отрицать даже тот факт, что служит администратором приюта номер триста девятнадцать, несмотря на соответствующую надпись на двери своего кабинета и табличку на письменном столе.
Фортуна показал ему наши документы и «подорожные» с отметкой о необходимости оказывать нам всяческое содействие, подписанные лично премьер-министром переходного правительства Романом, президентом Илиеску и вице-президентом Мазилу. Администратор ухмыльнулся, затянулся куцей сигареткой, покачал головой и бросил несколько презрительных слов.
– Он подчиняться приказам Министерства здравоохранения, – перевел Раду Фортуна.
