Ибо если сила подобна акциям, то огромное её количество, утраченное Б****, растаяло, как тени на солнце. Ведь сколько бы богатства ни терялось при биржевых обвалах, оно уже не появляется вновь. Однако если сила есть величина, в сумме своей неизменная, то потери Б**** должны где-нибудь объявиться. Где же? Некоторые говорят, что милорд Р**** подобрал их и хорошенько припрятал, дабы они не достались милорду М****, буде тот возвратится из-за моря. Мои друзья-виги уверяют, что сила, утраченная ториями, неизбежно и нечувствительно распределилась между всем народом; но, сколько я ни обшаривал нижние помещения Клинкской тюрьмы в поисках утерянной власти Б****, мне ничего не удалось сыскать, что полностью уничтожает приведённое утверждение, ибо, воистину, в этих тёмных салонах народа содержится изрядно.
Я предлагаю новую теорию силы, вдохновлённую трудами мистера Ньюкомена, графа Лоствителского и доктора Уотерхауза над машиной по подъёму воды посредством огня. Как мельница производит муку, ткацкий станок – ткань, плавильная печь – железо, так эта машина должна производить силу. Если не лгут создатели устройства – а у меня нет причин сомневаться в их искренности, – то можно считать доказанным, что сила не есть величина, постоянная в своей сумме, ибо таковые величины нельзя приумножить. Отсюда вытекает, что количество силы в мире постоянно растёт и будет расти тем быстрее, чем больше построят таких машин. Посему человек, копящий силу, подобен скряге, восседающему на груде монет в стране, где денег чеканят больше, нежели может переварить рынок, так что несметное богатство постепенно обращается в золу и, будучи извлечённым на свет, оказывается бесполезным. Таков милорд Б**** и его хвалёная сила. То, что верно в отношении Б****, должно быть справедливо и в отношении его прихвостней, особливо же самого низкого и раболепного, МИСТЕРА ЧАРЛЬЗА УАЙТА. Сей негодяй объявил, будто я ему принадлежу. Он мнил, будто владеть человеком значит обладать силой, однако ничего не приобрёл своими притязаниями; я же, якобы бессильный, теперь пишу в газету, которую просматриваешь ты, многоуважаемый читатель.
По мере облачения герцог разрешал освободившимся придворным удалиться, что те и делали с глубоким поклоном и почти слёзными благодарностями за приглашение; ещё до полудня Даниель остался в спальне один на один с хозяином дома. В парадном снежно-белом парике и сдержанном, хоть и разительно модном наряде, при шпаге, тот внезапно сделался совершенно великолепен. Они вышли прогуляться в розарий рядом с опочивальней и говорили о цветах куда дольше, чем хотелось бы Даниелю. Он не меньше герцога любил розы, но не как объект для беседы.
– Я принял любезное приглашение Равенскара, – сказал наконец Мальборо. – Более того, сделал это в присутствии пятерых самых злостных лондонских сплетников. Так что Роджер, вероятно, уже в курсе. Однако в моём согласии есть условие, которое я при этих пятерых не назвал. Не упомяну я его и в той крайне учтивой записке, что отправлю вскорости в храм Вулкана. Я расскажу о нём только вам с просьбой передать Роджеру.
– Я готов, милорд, – ответил Даниель, стараясь не выдать голосом усталости от некоторого ощущения дежавю.
– Позвольте напомнить вам о договоре, который мы скрепили рукопожатием в ночь Славной Революции на дамбе Тауэра.
– Я прекрасно помню, милорд, но не будет вреда, если мы освежим его в памяти.
– Я обещал вам свою дружбу, если вы поможете мне понять или хотя бы проследить махинации алхимиков.
– Да.
– Я смею надеяться, что в последовавшие двадцать пять лет бывал вам в меру возможности полезен, – сказал Джон Черчилль. Ибо чувствовалось, что сейчас они говорят не как герцог и регент, а как Джон и Даниель.
– Раз уж мы этого коснулись, довольно удивительно, что моё имя попало в список Ботмара.
– У меня было много времени, во время и после войны, чтобы расписать перед кронпринцем достоинства некоего англичанина, – сказал Джон, – а глубочайшее уважение, которое питает к вам принцесса Каролина, тоже делу не помешало.
– В таком случае вы оказали сыну Дрейка негаданную честь, – отвечал Даниель.
