Ход закрывала деревянная крышка, присыпанная землей, чтобы те, кто будет строить основной туннель, не знали о существовании бокового. Гильяно пришлось расчистить землю и убрать дощатый кружок. Потом он добрую четверть часа пробирался по узкому лазу к дому Ла Венеры. Там люк открывался в кухню и был наполовину перегорожен огромной кухонной плитой. Гильяно постучал в дверцу условленным стуком и подождал. Постучал еще раз. Пуль он никогда не боялся, а вот темнота вдруг испугала его. Наконец сверху раздался слабый шум, и крышку люка приподняли. Открыть ее полностью было невозможно, потому что сверху стояла плита. Гильяно протиснулся в проем, оцарапавшись о доску пола.
Хотя все происходило глубокой ночью, Ла Венера оказалась, как всегда, в черном бесформенном платье, которое носила в знак траура, хоть ее муж умер три года назад. Она была босая, без чулок, и Гильяно, поднимаясь с пола, заметил, какой удивительной белизны у нее ноги – по контрасту с коричневой кожей сожженного солнцем лица и черными жесткими вьющимися волосами. Впервые он обратил внимание на то, что лицо у нее не круглое, как у большинства взрослых женщин в городке, а треугольное и что глаза у нее темно-карие, с крошечными черными пятнышками, которых он никогда не видел раньше. В руках Ла Венера держала черпак с горящими углями, готовая высыпать их в открытый люк. Сейчас она аккуратно высыпала их обратно в очаг и опустила крышку люка. Лицо у нее было немного напуганное.
Гильяно успокоил ее:
– Просто по улице проехал патруль. Когда они вернутся в казарму, я уйду. Не беспокойся, на улице у меня друзья.
Они подождали. Ла Венера приготовила ему кофе, и они поболтали. Она обратила внимание, что он не нервничает, как ее муж. Тури не выглядывал в окна, не подскакивал при малейшем шуме на улице. Он сидел абсолютно спокойно. Ла Венера не знала, что Тури специально тренировался вести себя так из-за ее историй про мужа, потому что не хотел волновать родителей, особенно мать. Он излучал такую уверенность, что вскоре она сама забыла об опасности, и они немного посплетничали о происшествиях в городке.
Вдова спросила, получал ли он пищу, которую она посылала ему в горы. Тури поблагодарил ее и сказал, что они с друзьями набрасывались на ее посылки, как на дары волхвов. Все его люди делали комплименты ее стряпне. Он не упомянул о грубоватых шуточках, которые они при этом отпускали: мол, если в постели вдова так же хороша, как на кухне, то ей нет цены. Одновременно он пристально за ней наблюдал. Ла Венера держалась не так дружески, как обычно, не выказывала той нежности, как раньше на публике. Тури подумал, не задел ли ее своими словами. Когда опасность миновала и ему настало время уходить, они попрощались немного прохладно.
Две недели спустя Гильяно пришел к ней снова. Зима близилась к концу, но в горах гуляли ледяные ветры, а часовни со святыми вдоль дорог поливал дождь. В своей пещере Тури мечтал об ужине, приготовленном матерью, о горячей ванне, о теплой постели в своей прежней детской. Но к этим мечтаниям – удивительно! – примешивались мысли о белой коже у Ла Венеры на ногах. Когда опустилась ночь, Гильяно свистнул телохранителям и отправился вниз, в Монтелепре.
Семья радостно приветствовала Тури. Мать кинулась готовить его любимые блюда, а пока они стояли на плите, наполнила для него ванну. Отец налил Тури рюмку анисовой настойки, и тут один из его многочисленных осведомителей прибежал и сказал, что
Тури прошел через потайную дверь и нырнул в туннель. Там было сыро от дождя, грязь облепила его, отчего путь стал еще более долгим и тяжелым. Когда Тури выбрался в кухню Ла Венеры, его одежда была измазана, а лицо почернело.
Увидев Гильяно, вдова рассмеялась – в первый раз на его памяти.
– Ты похож на мавра, – сказала она.
На мгновение Тури ощутил детскую обиду: по всей Сицилии мавры изображали в кукольных представлениях злодеев, и вот теперь его сочли не героем, рискующим жизнью, а каким-то разбойником. А может, ее смех поставил преграду перед желанием, теплящимся у него внутри. Каким-то образом вдова поняла, что задела самолюбие Тури.
– Я налью воды в лохань, и ты сможешь вымыться, – сказала она. – И у меня осталась одежда мужа; наденешь, пока я чищу твою.
Она ждала, что он станет возражать, что не захочет мыться, когда над ним нависла опасность. Ее муж так дрожал, навещая ее, что даже не раздевался, а оружие непременно держал под рукой. Однако Гильяно лишь улыбнулся, сбросил свою теплую куртку и положил оружие на деревянный ящик с растопкой.
