Я прикусила язык. В ответе индуса мне послышался какой-то скрытый намек, едва ли не обвинение. И, честно говоря, я порадовалась своей выдержке. Я взяла себя в руки: мне уже не хотелось ни убегать, ни плакать, ни падать на колени. В конце концов, Александр благородный человек, имеющий понятие о воспитании. Так почему же я представляю его каким-то Отелло? Почему мне должно казаться, что он либо задушит, либо – в лучшем случае – изобьет меня? Без сомнения, все случившееся крайне неприятно, но со временем он поймет меня… ведь он, насколько я знала, совершил таких грехов раз в десять больше!
Гариб пропустил меня вперед и корректно замер за дверью, едва я вошла.
Мои надежды на то, что мы будем одни, развеялись. Я увидела Александра, напряженно замершего у стола, а чуть поодаль скромно застыла Элизабет. Мне стало страшно. В кабинете было темно, и, если бы не свет факелов, проникающий со двора, здесь вообще была бы кромешная тьма. Мрак не позволял видеть лица. Лицо Александра, например, сколько я в него ни всматривалась, казалось сплошным темным пятном. Я невольно передернула плечами, чувствуя, как страх снова охватывает меня, и пытаясь прогнать его.
Он заговорил, и я вздрогнула, едва услышав звук его голоса.
Я очень хорошо знала этот тембр – он скрывал угрозу. Александр сказал:
– Элизабет, повторите то, что я только что слышал.
Было видно, что экономке не по вкусу это приказание.
– Ваше сиятельство, надо ли? Возможно, мне лучше уйти? Разве я тот человек, который может решать, как вам жить с ее сиятельством?
Александр прервал ее – резко, безапелляционно, даже презрительно:
– Здесь никто не спрашивает вашего мнения, Элизабет. Вы должны повторить то, что сказали. Это единственное, что вам позволено.
Я очень надеялась, что у экономки не хватит духу снова сказать то, что она уже сказала. Я желала этого всеми силами души. Но она подняла голову, взглянула сначала на меня, потом на герцога, и, словно убедившись в его поддержке, произнесла:
– Видит Бог, мадам, мне трудно об этом говорить. Иной раз даже правда жжет язык.
– Вы зря тянете время, – раздраженно прервал ее Александр. – Говорите. Или, может быть, вы солгали?
Этот вопрос подействовал на Элизабет лучше всяких приказов. Она встрепенулась, услышав подобное обвинение.
– Я солгала? Да разве бы у меня хватило смелости о таком солгать! Я собственными глазами видела, что было с ее сиятельством, и было это ничто иное, как выкидыш. Я обещала молчать, но, видно, шила в мешке не утаишь. Я хорошо понимаю, господин герцог, как это неприлично для вашей семьи, и я, конечно же…
– Довольно. Замолчите. Ваши причитания здесь никому не нужны.
Его голос прозвучал так угрожающе, что, похоже, мы обе – и я, и Элизабет – почувствовали себя не слишком уютно. Александр повернул голову и, пожалуй, впервые за весь этот разговор взглянул на меня.
– Может быть, вы мне подскажете, что делают в таких случаях мужья? Я теряюсь в догадках. Ситуация просто неслыханная. Я впервые слышу о ребенке, которого вы ждали и который никак не мог быть моим. Это помимо того, что сказал мне Ле Пикар. Не скрою, я впервые столкнулся лицом к лицу с таким фактом.
Я подавленно молчала, чувствуя, что не могу произнести ни слова. Он снова негромко спросил:
– Так что же мне делать? Убить вас? Так, кажется, поступают в романах?
Элизабет приглушенно вскрикнула и, похоже, снова порывалась попросить разрешения уйти, но герцог осадил ее одним взглядом. Выйдя из-за стола, он сделал два шага ко мне. Правая рука его по-прежнему была на перевязи.
– Или, может быть, мне следует сначала спросить вас?
Я опустила глаза, понимая, что спрашивать меня ни к чему, но чувствуя себя не в состоянии объяснить ему это вслух. У меня не было для этого смелости. Он смотрел на меня так пристально, что я ощущала физическую тяжесть этого взгляда. И глаза у него были какие-то черные, жуткие.
Он медленно спросил:
– Это – правда?
Мои губы без всякого участия голоса через силу произнесли:
– Да.
Он скорее угадал, чем услышал, что именно я сказала. Я даже в малой степени не представляла себе, что будет дальше. Я видела, как судорожно сжаты в кулаки его руки, как искажено лицо. Можно было ожидать, что он убьет меня. Или станет осыпать самыми кошмарными ругательствами, смешивать с грязью – и, честно говоря, я была сейчас так подавлена чувством своей вины и болью за него, что ничему бы не противилась.
Но как только прозвучало это мое «да», подтверждающее слова Элизабет, он ударил меня по лицу.
Ударил кулаком, наотмашь, с такой силой, что сбил меня с ног и я полетела на пол, стукнувшись виском о ручку двери и так ушибив локоть, что на первый миг мне показалось, что рука у меня сломана. Несмотря на все это, я ни на минуту не потеряла сознания. Я очень ясно видела Александра, грозно возвышавшегося надо мной, видела, как Элизабет с возгласом ужаса бросилась ко мне и как герцог с силой оттолкнул ее:
– Убирайтесь отсюда! Оставьте нас вдвоем.
Она приоткрыла дверь, поглядывая то на меня, то на герцога. Он сквозь зубы бросил:
