– О Патер Ностер… – Уста немолодого прелата сами собой произносили слова молитвы – звучно и вместе с тем как-то по-домашнему уютно. Да ведь здесь, в этой обители, и не могло быть как-то по-другому, ведь Святыня – Моренета, Смуглянка – считалась родной. Впрочем, нет, не считалась – являлась таковой! Была!
Ах, как запели отроки! Голоса звонкие, словно весенние ручейки… Поют этак слаженно, чисто. В том, конечно, большая заслуга брата Августина, человека строгого, но с большим и добрым сердцем. Двести лет уже, как при монастыре – хор мальчиков, двести лет! Многие паломники, поклонившись Смуглянке, еще пару дней остаются специально послушать. Да и как не послушать – это же чудо какое-то! Словно сам воспаряешь к небесам, к Господу, к Пресвятой Деве… Ах, голоса, голоса… а вот этот – солист – это Мартин поет, вот уж голос так голос! Такой талант – только от Бога, а открыл парня брат Августин. Жаль, недолог век монастырских певцов – года два-три, и голос начнет ломаться, грубеть. Это и правильно, так и должно быть, не век же отрокам оставаться детьми, пора и взрослеть, уступая дорогу новым хористам… и новому чуду.
В отличие от своего старшего брата, Матиас непослушен, неусидчив, матери – вдове Альмеде, свободной крестьянке, – трудно с ним, да и брату Августину нелегко. Да уж, у хормейстера непосед много, за каждым глаз да глаз, зато как потом славно выходит! Не песнопения, а благодать Божья.
– А-а-а-ве Марии-и-и-я-а-а-а-а…
По окончании службы Матиас, нетерпеливо грызя ногти, дожидался аббата у церковных врат.
– Ой! Святой отец, как вы незаметно подошли!
– Ногти не грызи, вьюнош. Не то придется наложить на тебя епитимью.
– Ой, святой отец, а и сам не понимаю, как это так получается, что руки будто сами собой ко рту лезут.
Настоятель спускался по лестнице быстро, и Матиас едва за ним поспевал, даже запыхался немного, но к притвору, неучтиво опередив отца Бенедикта, подскочил первым, толкнул дверь, оглянулся:
– Вот видите, святой отец, – закрыто.
– Вижу, что закрыто. – Побарабанив в дверь кулаками, аббат безуспешно попытался открыть дубовые створки и покачал головой. – Однако! – Внимательно оглядев дверь, отец Бенедикт хмыкнул: – Может, отсырела? Или, наоборот, рассохлась?
– Ого! Вот так дела, святой отче! – подпрыгнув, Матиас достал ладонями притолоку. – А дверь-то заклинена. Там скобы!
– Какие еще скобы? – недоверчиво переспросил аббат. – Ты сможешь их достать? Хотя нет – лучше беги за лестницей. И позови кого-нибудь. Да хоть отца кастеляна. И… больше никого пока не зови!
Отец Амврозий, кастелян, – сутулый и худой, как высохший на солнце тростник, – явился быстро, его келья находилась рядом, лишь только подняться. Лестницу он притащил с помощью Матиаса, ведь парнишка сразу же сказал, что отец-настоятель велел никого больше не звать.
– Давай, отроче, лезь, – аббат ободряюще улыбнулся. – Погляди, можно ли вытащить скобы.
– Можно! – взлетев по лестнице вверх, бодро оглянулся мальчишка. – Их просто засунули, не забивали. Я вытащу?
– Давай.
Сунув скобы в рот – а больше некуда, карманов нет, – Матиас спустился и помог отцу кастеляну убрать лестницу, после чего дверь легко отворилась… Хотя нет! Не так уж и легко… что-то там, внутри, мешало…
– А ну-ка… – Несмотря на возраст, аббат все же был посильнее и, навалившись плечом, толкнул дверь.
Та наконец поддалась, а внутри, в притворе, явно что-то сдвинулось…
– О Пресвятая Дева!
Едва войдя, отец Бенедикт удивленно округлил глаза и перекрестился, чуть было не споткнувшись о лежащее поперек притвора тело в черной рясе послушника.
– Алехо! Брат! – Матиас бросился на колени и затряс несчастного изо всех сил. – Алехо! Алехо! Вставай, братец, не спи! Ой… что это?
– Это кровь, отроче, – наклонившись, тихо произнес настоятель. – А ну-ка, брате Амврозий, перевернем его… Ага… Господи Иисусе!!! Это кто ж его так?!
Перевернув послушника на спину, все трое в ужасе отпрянули: горло убитого – именно так, убитого! – казалось, перегрыз какой-то крупный зверь, волк или даже медведь, и целой лужи крови, в которой лежал бедолага, монахи поначалу не заметили в полутьме и вот только сейчас едва не поскользнулись.
– Братец мой… брат… – тихо заплакал Матиас.
– Да-а-а… – отец Амврозий скорбно покачал головой. – Это уж точно не зверь… Дело рук человеческих? И кому же могло понадобиться убивать простого послушника? И зачем?
– Я вижу, зачем. – Голос аббата внезапно осел, сделавшись глухим, замогильным, как бывает, когда одно горе перекрывается другим, еще более страшным. – Гляньте-ка… Моренета…
– Что-что? Моренета? – Кастелян оторвал взгляд от трупа. – Ой, да ее же нет!
– Выкрали! – перестав рыдать, воскликнул Матиас. – И брата моего убили… он, видать, защищал нашу Смуглянку… да не смог.
Мальчик снова заплакал, и отец Бенедикт ласково погладил его по голове, утешая, а сам думал – не мог не думать – о страшном. О том, что случилось…
Господи, ну как же так?
