Подвязанный нашел в стопке нужную карточку и протянул ее мне. Картонку покрывали китайские иероглифы, однако адрес был напечатан по-английски.
– Мой кузен, Вин Син. Портной. Покажи это, даст хороший цена.
– Спасибо, друг, – поблагодарил я, убирая карточку в карман. – Я найду его, как только…
Дверь за кузеном Вин Сина распахнулась, и на крыльцо вышел первый топорщик.
– Внутри. – Он мотнул головой в сторону двери. За ней открывался коридор, темный, как зев пещеры.
– Внутрь? – спросил я брата.
Мне внезапно показалось, что оставаться снаружи гораздо безопаснее и уж тем более разумнее.
Густав безрадостно посмотрел на дверь и тем не менее кивнул:
– Внутрь.
И я пошел в дом.
Когда мы переступили порог, духовой оркестр на улице, задыхаясь и сипя, заиграл «Несчастный, беспомощный и страдающий» [22] – вне всякого сомнения, самую мрачную траурную мелодию, какую только можно найти в сборниках гимнов. Проповедники любят разглагольствовать о «благой вести», однако в этом песнопении нет ничего благого. В нем речь только о погибели.
Я невольно заподозрил, что предводитель оркестра знает больше нашего.
Например, что мы скоро наконец узрим Иисуса.
Или, по крайней мере, святого Петра.
Вышибалам не было нужды нас сопровождать. По коридору можно было идти только прямо.
Внутри не оказалось ни прихожей, ни лестницы, ни примыкающих комнат. Лишь узкий темный коридор, ведущий к другой двери. Сквозь щели по ее периметру в темноту пробивался багровый свет, окрашивая конец коридора зловещими красноватыми отблесками.
Топорщики пропустили нас с Густавом вперед, а потом закрыли наружную дверь и двинулись следом, едва не наступая нам на пятки. Они словно отрубали каждый наш шаг, и все, что было за спиной, исчезало: в нашем мире оставалось лишь то, что впереди.
А впереди оставалось все меньше. Когда до двери в конце коридора было лишь несколько шагов, она распахнулась и в коридор хлынул свет.
В первый момент я различил только силуэт стоявшей перед нами женщины. И силуэт весьма впечатляющий: небольшой рост с лихвой восполнялся пышными формами. Высокая прическа добавляла к и без того изобилующей выпуклостями фигуре еще один изгиб – словно луковицу поставили на песочные часы.
– Добро пожаловать, джентльмены. Я мадам Фонг.
В глазах у меня прояснилось, и я обнаружил, что стою лицом к лицу с прекрасной китаянкой в цветастой блузе и черных шелковых шароварах. Назвать ее красивой было бы несправедливо. Она казалась богиней, хоть и с признаками присущего смертным старения. Гладкая кожа под безупречным подбородком едва заметно обвисла, уголки ярко накрашенных губ чуть опустились, а морщинки вокруг миндалевидных глаз не могла скрыть даже искусно нанесенная пудра.
Возраст выдавали и сами глаза. Нет, они вовсе не были мутными, заплывшими или налитыми кровью, лишь казались немного потускневшими, будто от усталости. Эти глаза явно видели слишком много.
Хозяйка сделала шаг назад и повела рукой, приглашая нас в благоухающую гостиную: гибрид райского сада, роскошного универмага и похабной открытки. Низкие диваны, заваленные вышитыми подушками, кресла с виду такие мягкие, что в них, наверное, можно было утонуть, как в зыбучих песках, и везде – то есть абсолютно везде – пепельницы, картины в рамах, статуэтки и прочие безделушки из тика, бамбука и фарфора. Впрочем, никаких черных птиц я не заметил.
Пол покрывал пушистый красный ковер, стены были оклеены узорчатыми розовыми обоями. И повсюду висели картины, которые… ну, скажем, натурные сцены чередовались в них со сценами такой натуры, от которой покраснел бы и матрос.
Однако, пожалуй, самым примечательным – и неожиданным – в этой комнате было отсутствие нашей цели. Старика здесь не оказалось.
– Прошу, устраивайтесь поудобнее, – предложила мадам, когда мы с Густавом вошли в гостиную. В этот день нам приходилось слышать и более сильный акцент, чем у нее, однако говорила она отрывисто и раздельно, словно читала слова по буквам.
– Не могу себе представить, как кому‑то здесь может быть неудобно, даже если сильно постараться, – заявил я, растянувшись на диванчике.
Мадам Фонг тихо и мелодично рассмеялась – учитывая род ее занятий, это был хорошо отрепетированный смех. Она кивнула своим одетым в черное привратникам, и те удалились, закрыв за собой дверь.
В комнате имелась еще и другая дверь, на противоположной стороне, а окон не было вовсе. Несмотря на роскошь обстановки, гостиная начинала напоминать обитую бархатом клетку.
– Не хотите ли выпить? – спросила мадам Фонг, отходя к столику на колесиках, где стояло несколько сверкающих хрустальных графинов.
Старый неловко примостился на краешке кресла, словно это был деревянный табурет.
– Благодарю, мэм. Мы не хотим. – И он метнул на меня не допускающий возражений взгляд.
Я многозначительно пошевелил бровями.
– Во всяком случае, не хотим выпить.
– Мы можем утолить любую жажду, – сухо проговорила мадам Фонг. – И вашу тоже. Всякий друг сержанта Махони – наш друг… если он друг и нам. Потому что сержант Махони нам не друг.
