И стал целовать ее повсюду, куда мог дотянуться. Причем медлил в самых восхитительных местечках — за ухом и на сгибе локтя. И конечно же, благоговейно целовал ее груди. В какой-то момент Софи громко застонала, взъерошив его волосы. И этот жест собственницы окончательно уничтожил его самоконтроль. К тому же он прекрасно понимал, что второго шанса, возможно, не будет. Так что следовало воспользоваться этим.
Снова поцеловав грудь Софи, он спустился пониже и немного помедлил, играя с шелковистым золотым треугольником между ее ног. Когда же поцеловал лоно девушки, она громко застонала, после чего что-то пролепетала на французском. Но он не остановился и стал целовать прелестные изгибы бедер и изящные ножки, целовал до самых пальчиков и перецеловал каждый из них.
Через минуту-другую он уложил Софи на живот, но она тут же запротестовала:
— Нет, милорд!
— Меня зовут Гарри. К чему церемонии здесь и сейчас?
— О Гарри! — выдохнула она.
Впервые женщина, не являвшаяся близкой родственницей, назвала Лонгмара по имени, которое произнесла с легким французским акцентом. И он был твердо уверен, что никогда еще не слышал такого прекрасного имени.
Он принялся целовать ее затылок, поглаживая по бедрам и ягодицам. И благоговейно поцеловал каждое.
Софи хихикнула. А он устроился между ее ног и снова стал поглаживать. Она затаила дыхание, потом тихонько застонала. И в тот же миг его желание возгорелось с новой силой. Он притянул ее к себе и вошел сзади.
— Ооооо! — снова застонала Софи.
— Да, — прошептал он, целуя ее шею, — да, милая.
«Да-да-да-да»!.. — воскликнула его душа, когда он начал двигаться медленно, но мощно.
Ему хотелось, чтобы это длилось часами, но самообладания не хватило. В какой-то момент он снова уложил Софи на спину и опять в нее вошел. Так было еще лучше, потому что теперь он видел ее лицо. А ей теперь казалось, что она знала его целую вечность и что он принадлежал ей целую вечность. Она двигалась вместе с ним, двигалась в одном с ним ритме. А потом и задавая ритм.
Гарри увидел, как изменилось ее лицо, когда она приблизилась к пику, и сделал последний яростный выпад, когда она вскрикнула. А затем он излился в нее, а его тело продолжало вибрировать еще некоторое время, пока он, наконец, не опустился на нее, уткнувшись лицом ей в шею.
Они снова заснули. А через час-другой свет, струившийся в окно, подсказал Софи, что давно уже утро и что ей давно пора встать. Но вставать совсем не хотелось. Было так уютно лежать в объятиях мужчины… И Лонгмор по-прежнему прижимал ее к себе.
«Наверное, он очень любит женщин», — подумала Софи. Но что она понимала в любви? Сколько раз слышала, как женщины жалуются, мол, мужчина после этого отворачивается и засыпает. Или старается сбежать. Но он еще не ушел. И конечно же, он не мог вообще отсюда сбежать, так как его сестра находилась здесь же, в соседней комнате.
Софи почувствовала, как граф пошевелился. И почему-то вдруг она вспомнила, как он взял ее сзади. Хм… Это было довольно интересно…
— Тебе нужно идти, — прошептала она.
— Рано еще, — пробормотал он.
— Твоя сестра… — напомнила Софи.
— Не проснется еще целую вечность.
— Откуда тебе знать?
— Она не держит магазина. Это ты встаешь на рассвете. Клара всегда спит как убитая. И никогда не просыпается раньше одиннадцати.
Софи села на постели, и граф пробормотал:
— Мы должны обсудить это сейчас?
— Никаких обсуждений, — отрезала она. — Все очень просто: Никто Ничего Не Должен Знать.
Он приподнялся на локте и взглянул на нее.
— Знаешь, ты очень выразительно произнесла эти слова.
— И очень серьезно, — заявила Софи. — Если никто не знает, значит, никто не знает. Обещай никому не говорить.
— Откуда ты взяла, что я из тех, кто хвастает перед своими друзьями любовными связями? Полагаешь, я буду хвастаться тем, что лишил девушку девственности?
— Кто знает, что я была девственницей? Ведь я — модистка. К тому же француженка.
— Да, действительно… Я и сам сначала так думал.
— Потому что я не знала, что делать?
— Да, поэтому. И не только поэтому… — добавил граф с ухмылкой.
— У меня не было времени! Никогда не было времени для мужчин!
— О, я тебя не критикую… Просто был немного поражен. Однако…
— Нравится, что стал первым?
— Нравится, — признался Гарри. — Странно, но нравится. Раньше мне бывало все равно. Но в твоем случае… все иначе.
Ей тоже нравилось, что он стал первым. Мир полон распутников и лжецов. Марселина когда-то вышла за такого. А леди Клара попала в беду из-за такого же.
Но сколько бы недостатков ни насчитывалось у Лонгмора, он был именно таким, каким казался. Всегда был самим собой.
Она с улыбкой сказала:
— Что ж, пока ты будешь молчать — никаких проблем.
— А ты? Ты будешь молчать?
— Я не стану помещать объявление в «Спектакл», если ты это имеешь в виду.
— Не, не это. Как насчет твоих сестер? Разве ты не рассказываешь им все?
— Д-да…
— И что же?
— Они будут молчать.
— Они женщины, — напомнил Лонгмор.
— И кому же они скажут? Тетушкам Кливдона? Или заказчикам? Будь благоразумен!
— Быть благоразумным? С чего это вдруг?
