Праздничный, по случаю возвращения сына, обед затянулся за полночь. Но обычные заботы по хозяйству приучили Корнина Старшего вставать на заре. Каково же было его удивление, когда после кофе, спускаясь из спальни одетым для седла, он увидел в раскрытых дверях гостиной свежего Бориса, в шлафроке, с чашкой кофе. Сын сделал дурашливый поклон и что-то сказал не по-русски; Андрей Борисович понял только одно слово – «фатер» и поморщился:
– Ты немец? Прошу тебя впредь в этом доме изъясняться по-русски.
– Виноват! Во искупление разреши, батя, сопровождать тебя.
– Буду рад. В седле держишься?
– Не забыл. Вели оседлать и для меня кобылку без норова.
Хозяин вотчины отвёл сына в просторный чулан, заставленный сундуками, завешанный по стенам старой одеждой. Отцовская куртка из «чёртовой кожи» Борису оказалась в плечах широковата, сапоги с высокими голенищами пришлись впору. Нашлась и древняя шляпа-боливар. Конюхи подыскали верховую лошадь для молодого барина. С седлом загодя удружил Сашка, искусно переделав высокое башкирское седло таким образом, чтобы длинный, узкий брат и местная низкорослая лошадь не вызывали смеха. В тот день объезд хозяйства был ознакомительным. Отец давал пояснения, сын ни на минуту не ослаблял внимания. Ни скуки, спутницы равнодушия, ни рассеянности, вызываемой усталостью, Андрей Борисович в наследнике не заметил. Когда возвращались домой, Корнин Старший вспомнил:
– Да, всё забываю спросить, ты кем себя видишь по роду занятий? Чему учился у немцев?
– Горному делу. А род занятий… Намерен стать помещиком.
У Андрея Борисовича камень свалился с души.
