Старый штабс-капитан принял смену царствования с надеждой. В имени нового императора слышались победные звуки двенадцатого года: Александр! После поражения соотечественников в первом полевом сражении старый артиллерист стал задумчив и мрачен. Ему, окончившему службу с верой в родную пушку, которая, под названием
Поражение русских под Балаклавой и на Инкерманских высотах вновь изменили стиль его поведения. Он извлёк из сундука свой ветхий тёмно-зелёный мундир, пересыпанный по рецепту Антонины сухими травами. Нашёл старые дырки под кресты и медали, что хранились в особой шкатулке. Думал, историческое сукно полезет на нём по швам. Ан нет, кафтан фрачного покроя с чёрным стоячим воротником, с красными эполетами, и серые панталоны пришлись впору. Значит, не расплылся к старости и не усох. Подумав, отложил кивер в сторону, оставил для носки при мундире нестроевой картуз артиллерийского офицера, который носил всегда с тех пор, как вышел в отставку.
– Каков молодец! – восхитилась сестра.
И действительно, шестидесятивосьмилетний штабс-капитан выглядел моложе многих своих сверстников. Атлетическое сложение поддерживал постоянным движением, физической работой во дворе – колол дрова, трудился с удовольствием на гумне, переносил с телег в амбар мешки с картошкой; много ходил. Мышцы лица его не одрябли, а пышные усы с подусниками, переходившие в бакенбарды, на манер Александра Николаевича, придавали значительность волжскому помещику. Он весь был серебряно сед, от коротких волос под картузом до растительности на лице.
В этом наряде, при крестах и медалях, надевая сверху, по погоде, то офицерскую шинель-крылатку, то шубу, но неизменно в картузе, выезжал несколько раз в уездный город. Побывал в Нижнем Новгороде. Антонина, чуя нехорошее, с пристрастием расспросила кучера. Тот поведал, что барин велит ему ждать у дворянского собрания или у избы, куда свозят рекрутов, а что там делает, ему, холопу, неведомо. В Нижнем сам губернатор вышел из дому провожать ивановского гостя, подвёл к экипажу, всё извинялся, что ничем помочь столь уважаемому человеку не в силах; годков много, таких в ополчение записывать строго запрещено.
Антонина была достаточно умудрена годами, чтобы понять: братец собирается на войну. И мысленно одобрила губернатора, который проявил твёрдость, не пуская ветерана Отечественной войны в Крым. Кажется, Андрей Борисович успокоился. Зиму просидел за обычными своими занятиями, чуть больше чем всегда читал книги по военному делу (дома и Клаузевиц был, и записки Юлия Цезаря, и воспоминания Наполеона). Первым бежал на крыльцо, когда привозили почту. Но мундира не снимал. Даже вечерний чай пил при орденах.
Собираться можно долго, вплоть до того дня, когда отпадёт надобность выходить за порог. Русскому человеку это свойственно. Антонина нашла объяснение тому, что решительно вывело брата на военную дорогу. В разгар обороны Севастополя одна столичная газета пересказала репортаж корреспондента New York Daily Tribune, небезызвестного славяноненавистника Фридриха Энгельса, о происшествии на железнодорожной ветке, проложенной союзниками от портового городка Балаклава до южной окраины Севастополя для подвоза военных грузов. Будто бы некто Александр Кронин (Kronin) подозревается во взрыве боеприпасов при их транспортировке на платформах товарного состава. Выведен из строя значительный участок пути. Много погибших и раненых. Тела подозреваемого обнаружить не удалось. Известно, что он был служащим британской компании, которая строила и эксплуатировала названную стратегическую ветку.
Для Андрея Борисовича, при прочтении заметки, дополнительной интригой стала описка (но в каком месте описка?) пересказчика репортажа. В конце его Кронин именовался уже Корниным (Kornin).
