Сергей Скорых ещё раз вспомнил о маркитантке, когда во второй половине февраля телеграф донёс до сибирского города весть о внезапной кончине императора Николая I на пятьдесят девятом году жизни. Официально причиной смерти называлась простудная лихорадка, но судачили о самоубийстве. Якобы за неделю до рокового исхода император получил телеграфную депешу о поражении русской армии под Евпаторией. Царь тяжело переживал неудачи Крымской компании, уже осознал, к какой катастрофе они ведут Россию. Для самоуверенного, одержимого тщеславием самодержца легче было наложить на себя руки, чем признать свою вину. Можно ли было представить себе плачущего атланта, державшего на своих могучих, казалось ему, плечах обветшавшую конструкцию монархической Европы! А он не скрывал слёз отчаяния, свидетельствовали придворные. Слухи подтверждались решением царской семьи хоронить почившего в закрытом гробу, как и его брата Александра I. Их усилило неосторожное признание лейб-медика Мандта адъютанту цесаревича, что император буквально вынудил его дать ему яд. Сам цесаревич не скрывал, что августейший отец умирал в страшных муках, лицо покрылось жёлтыми, синими и фиолетовыми пятнами, как при сильном отравлении.
Чёрный гусар сразу принял версию самоубийства. Двумя событиями на его памяти ему вдруг открылось одно из пророчеств маркитантки:
Глава XI. Две тихие кончины
Больше ничего значительного в последующие десять лет не произойдёт в жизни Сергея, сына Борисова. В кругу бонапартистов его знали под кличкой
Последние годы разнообразились рождением внуков в Подсинске, недоступном для бессменного стражника таинственной особы; новыми лицами, пожелавшими украсить свой дом полотнами Скорых. Он стал модным художником в Сибири. Его портреты и пейзажи событием в искусстве не стали. Спасибо Создателю, что живопись самоучки позволяла зарабатывать на масло к хлебу.
Зато событием стала смерть старца Фёдора Кузьмича 20 января 1864 года, на восемьдесят седьмом году жизни, если верить «родства не помнившему». У ротмистра его императорского величества, так и не уволенного из армии, хотя он сам два года тому назад разменял восьмой десяток, почти не оставалось сомнения, кому он служил тридцать девять лет верой и правдой. И всё-таки, внутренне готовясь к кончине своего повелителя под личиной подопечного, Сергей Борисович с волнением ждал последнего слова старца. Была надежда, что умирающий наградит его признанием. Ведь исповедь священнику останется тайной. Купить её русский офицер не мог по убеждению.
Почувствовав приближение конца, старец исповедался протоиерею своего прихода, попросив слабым жестом руки выйти из комнаты всех домочадцев и самых близких знакомцев, допущенных к умирающему. Потом комната вновь наполнилась избранными. Фёдор Кузьмич причастился Святых Таин. И через четверть часа потерял сознание. Несколько суток отец Фёдор лёжал на спине в своей тесной, скупо обставленной комнате с богатой божницей, освещённой красной лампадой через стекло киота. На вопросы окружающих не отвечал. Стонал, размыкая губы, когда Дарья касалась их ложечкой с грушевым отваром на меду. В гостиной комнате, за отворенной дверью, духовенство служило молебны. Лекарь, присланный градоначальником, давно ушёл. Одни из праздно толпившихся в избе разошлись, наскучив ожиданием. Других ротмистр просил ждать во дворе. Умирающему не хватало воздуха. И вот, уже одной ногой за таинственным порогом, не помнивший родства произнёс неразборчиво несколько слов. Сергей Борисович приблизил ухо к белой бороде.
– Что, что отец?
Опять только хриплое дыхание и, вместе с последним выходящим из тела воздухом, внятно, в меру громко:
– Кровь русских солдат… За Бурбонов?.. Нет, нет!
