Вконец разбитая каменистая дорога от Перекопа к Севастополю была забита фурами. Их влекли обессиленные лошади и равнодушные волы. Груз, перевозимый в сторону моря, был разнообразным: тюки, ящики, мешки, корзины, горки ядер и бомб, накрытые рогожей или открытые. Тележные транспорты чередовались пешими командами серошинельников, идущих на смену выбывшим. Часть последних, ещё живая, двигалась санитарным транспортом навстречу. Раненые пребывали в молчаливом отупении или стонали на ухабах. Некоторые из них, держась здоровой рукой за борт или задок телеги, брели на своих уцелевших двоих. Да сестрички милосердия и фельдшера, сопровождавшие скорбный обоз, передвигались по обочинам, подходя к подопечным на слабый зов. Стук колёс, топот сапог и копыт, гул голосов, полуденная жара и слепящее солнце; густая пыль, которая не плывёт, не поднимается столбом, а плотным слоем, выше голов, лежит на дороге.
Иногда чей-нибудь взгляд цеплялся за Корнина, будто вопрошал: откуда ты такой, дядя? Действительно, странный барин будто выехал из кунсткамеры в старомодном мундире артиллериста. Его кабриолет то прорывался вперёд, находя щёлку между двумя встречными потоками, то тащился за какой-нибудь фурой.
На одном из поворотов экипаж штабс-капитана, обгоняя телегу, гружённую ружьями в промасленных холстинах, выскочила на освободившуюся вдруг левую сторону и едва не врезалась в короткую бричку, заваленную плетённым бортом в мелкую придорожную канаву. В бричке, на соломенной подстилке, сдвинутой к борту при падении, Корнин увидел тело, прикрытое летней офицерской шинелью. Жёлтым восковым лицом – покойник. И только прикушенная губа свидетельствовала, что молодой офицер жив, страдает, но не позволяет себе стонать. Рядом находилась и причина столь геройского поведения – милосердная сестричка с лицом мадонны, как представляют Деву Марию живописцы, из католиков. В растерянности она гладила пальцами по щекам раненого. Вокруг суетился возница в солдатской фуражке:
– Ну вот, приехали! Гляньте на колесо, вашбродие.
Обращение адресовалось Корнину, который вышел из коляски, желая помочь попавшим в аварию. Ему ничего не стоило приподнять руками задок брички и поставить её на дорогу, но он отказался от своего намерения, взглянув на заднее колесо. Оно лежало под кузовом плашмя, без нескольких спиц; ступица отломалась. Оставалось перенести офицера на одну из попутных телег. Но все они были переполнены ранеными, а лежачему требовалось много места.
Вдруг Корнину показалось… Отстранив белую ручку сестрички, он склонился над страдающим юнцом. Нет, слава Богу, только показалось! Не Борис. Просто, заострившийся от боли нос напомнил ему Александру, уфимскую «вдову» при живом ивановском затворнике. Да и сын гораздо старше. Скорее, раненый похож чем-то на брата Петра, когда тому было лет семнадцать. Но почему «слава Богу»? Грешишь, Андрей Борисович! Мальчик должен доехать до госпиталя в Симферополе.
– Помогите мне.
Возница и барышня не сразу поняли, что от них хочет старый офицер. Когда поняли, захлопотали вокруг бесполезной брички, мешая друг другу. Вскоре раненого, так и не открывшего глаз, кое-как уложили в кабриолет. Сестра примостилась рядом с ним. Возница занял переднее сидение, весело щёлкнул вожжами, и санитары с подопечным покатили в сторону Симферополя. А Корнин с баулом в одной руке, с плащом, перекинутым через плечо, двинулся на далёкий гул канонады.
Ему не суждено узнать, что в главном тыловом госпитале, приняв очередного раненого, напишут с его слов на картонке, прикреплённой к спинке железной койки:
Если бы штабс-капитан Корнин задержался на месте аварии ещё на каких-нибудь полчаса, возможно, он обратил бы внимание на вьехавшую на основной тракт с южной стороны телегу одноконь, которым правил татарин. Спиной к нему сидел, сгорбившись, гигант неопределённого возраста, одетый в пыльник, в английском пробковом шлеме. Взгляд седока был отсутствующий. О таких говорят – не в себе. Прояви кто любопытство, татарин мог бы, при доверии к собеседнику, объяснить, что нашёл неизвестного в своём саду на окраине Балаклавы на следующий день после взрыва боеприпасов на железной дороге союзников. Чужак не прятался. Он безучастно сидел под чинарой, обхватив ладонями голову, покорно дал отвести себя в хижину. Когда заговорил, татарин с трудом разобрал несколько русских слов. На семейном совете пришли к мнению, что к ним забрёл контуженый. Скорее всего, русский, поэтому решили английской комендатуре его не выдавать. Через несколько дней чужак мог кое-как передвигаться, стал говорить более внятно. Он просил вывезти его тайно в расположение русской армии. Просьбу подкрепил золотым совереном.
Глава ХIII. Последний бой штабс-капитана
Последние пятьдесят вёрст Андрей Борисович проделал пешком за три неполных дня. Часто присаживался для короткого отдыха в сквозной тени мелколистных кустов, акации и шелковицы. Ночевал в покинутых татарских хижинах у дороги.
Едва держась на ногах от усталости, пропотевший, в пропылённом мундире, Корнин поднялся из долины Бельбека вместе с такими же, как он, «пешцами» на Мекензиевые высоты и увидел сразу всё: Северную бухту внизу, в полукольце лиловых гор, справа чёрно-синее море в разрыве земной тверди. По полуденному берегу залива рассыпались строения Городской и Корабельной сторон, разделённых невидимой Южной бухтой.
Так вот какой он, Севастополь! Батареи у моря выделяются размерами оборонительных сооружений. Неприятельский флот дымит трубами далеко на внешнем рейде. Подойти ближе им мешают затопленные корабли из эскадры Нахимова. Русские суда, оставшиеся на плаву, грозят им, словно перстами, из глубины Северной бухты голыми мачтами. Их пушки переданы бастионам. Небо над головой чистое, но низко по холмам коротко сверкает, и клубятся облака, порождаемые орудиями, не умолкают раскаты грома. Там осадные позиции врагов. Над ними, вроде бы хаотично, носятся рои чёрных точек, иногда вспыхивая в полёте, как комары в огне свечи. Старый артиллерист знает, что это такое.
