Не сразу томчанина Скорых, человека пришлого, признают «за своего» в Зареченской слободке, где издавна селились ремесленники и заводские. Долго присматриваются, оценивают. Он с интересом, не чураясь грязной работы и не уставая, работает рядом с тестем и подмастерьями. Вот уже и сам достигает уровня последних. Гимназия не столько помогает, сколько служит авторитету образованного человека в той среде, где далеко не каждый церковно-приходскую школу закончил. Летом в пиджаке поверх косоворотки навыпуск и в щегольских лаковых сапогах (такова маленькая слабость), зимой в полушубке и треухе, в валенках собственного изготовления, невысокий, с подстриженной бородкой, ежедневно, на заре, выходит Фёдор Сергеевич из дому. Жило Паршиных ничем от соседних изб за высокими заборами не отличается. Не мощённая улица скоро приводит к мастерской, общей для нескольких семей ремесленников. Делом заправляет отец Прасковьи, в глазах зареченцев – величина. На его валенки, катанки и пимы уже и в Китае спрос, говорят. Фёдор нередко сопровождает транспорт до перевала. За ним живут
Вечером в горнице тёща с помощью мамы Даши, остановившейся в старении, выставит на огромный выскобленный стол глубокое блюдо. В нём гора крохотных пельменей из рубленных свинины и медвежатины. С утра лепили родные бабоньки, находя при этом возможность делать сотню других дел по хозяйству. И рассядутся за столом под висящей на потолочном крюке керосиновой лампой все домочадцы и работники. И после молитвы пойдёт работа в молчании оловянными ложками – только успевай доливать топлёное масло в снедь да носить из кухни зелень. Любители перчат и обрызгивают уксусом свои дымящиеся в мисках горки. Паша, теперь симпатичный, улыбчивый колобок женского рода, садится между мужем и малыми детьми. Наследники постарше занимают место по левую руку отца. Среди них серьёзный малец Василий.
После ужина пойдут разговоры о том, о сём на лавках вдоль стен горницы, на русской печи, на полатях. И песню про Ермака споют (Реве-ела буря, гром гре-еме-ел! – дрожат стёкла в окнах). Тятенька, при настроении, почитает из Некрасова хорошим, звучным голосом. Потом Фёдор с Прасковьей унесут узким коридором уснувшую где попало малышню в комнату с белёными оштукатуренными стенами. Сами пройдут в спаленку, за стену, оставив дверь приоткрытой.
…День прожит…
Глава VIII. О Маркитантке и её пророчествах
Маркитантка верно предсказала сыновьям Борисовым: все четверо братьев закончили поход живыми – кто до Парижа дошел, кто задержался в пути, но больше никто из них не виделся с другими, даже связь письмами не наладилась. В первые десятилетия после Отечественной войны и заграничного похода, случалось, пересекались пути одного из братьев с другим, но какая-то невидимая рука возводила между ними препятствия – ничтожные, как прикрытая дверь, к примеру, но, тем не менее, непреодолимые. При этом, судьба дразнила почему-то ротмистра Сергея: именно он едва не столкнулся лицом к лицу с Андреем в парижском кабачке и с Петром в гостинице морского порта Кан. Двенадцать лет спустя жилище старшего из братьев оказалось почти на пути третьего, но вновь вмешалась хоть и земная, но высшая воля, и экипаж Сергея Борисовича промчался мимо заветного поворота. Ротмистру же довелось принимать в своём томском доме, как случайного путника, Збигнева Игнатьевича Корчевского, не ведая, что молодой человек приходится ему племянником. И, наконец, Андрей Борисович нашёл-таки Игнатия, однако свидеться не удалось: второй из батьев Борисовичей оказался за каменной кладкой, воздвигнутой на пороге вечности… Старший брат получил возможность увидеть воочию одного из внучатых племянников на подъезде к осаждённому Севастополю. Не узнанный двоюродным дедом (а как узнаешь?), подпоручик Пётр Дмитриевич Каракорич-Рус, благодаря спасительному случаю, получил у смерти довольно длительную для военного человека отсрочку, которую он использует с пользой для себя и своей страны, дружественной России.
Какая-то таинственная сила подыграла всем четверым Борисовичам после встречи в Сиверском городке, наделив их настоящими фамилиями. И в каждой оказался слог, обозначающий на бессмертной латыни сердце. В русском языке «кор» – от «корня», слова, важного для национального сознания. Для четырёх ветвей
А что дальше? К чему ведут пути движения отдельных частей старинного изделия? Соединятся ли они в единое целое? И будет ли это простым собиранием, по сути – условным, предмета из отдельных фрагментов ради любопытства, своебразной игрой? Или за всем этим стоит какой-то смысл? Пока что ни на один из этих вопросов ответа нет. Но появились догадки. Открыть их, значит ослабить интерес читателя к роману. Нет уж, пусть каждый ищет ответы самостоятельно.
И последнее, кто такая
