Сказания древа КОРЪ полностью

Скорых шутил только на словах. В лёгкой словесной обёртке пряталось отвращение к семейному делу Паршиных. Отец Фёдор Сергеевич сам как-то приспособился к валенному искусству – знатным мастером не стал, но в конторской работе фабрички поднаторел. Второй сын Фёдора и Прасковьи, Иван, надежды деду подавал большие, только слаб оказался грудью, чахотка свела его в раннюю могилу. За сыновьями шли сплошь дочки. Так что у Василия не было, казалось, никакой возможности вырваться за пределы мастерской. Когда из числа лиц призывного возраста на действительную службу призывается треть, а то и четверть, нет никакой надежды обойти царский закон, запрещающий ставить под ружьё единственного сына. Оставалось предложить себя вольноопределяющимся. Как раз года подоспели, и призыв начался. Для отца Василий подготовил такой довод:

– Мне, батя, после реальной гимназии всего-то служить полтора годка, а вольноопределяющимся – вдвое короче. Года не пройдёт, как домой возвращусь.

– Чего ты за год успеешь? – резонно возразил Фёдор Сергеевич, ведавший о мечте сына стать военным. – Первые три месяца из казармы дальше плаца пускать не будут, а потом хоть ты и унтер, да младший, и права у тебя унтерские.

– Ну, и что? Потерплю. Зато, как служба выйдет, могут в юнкерское училище послать – не в Москву, так в Казань.

Мама Паша, колобок, красный от натуги (чугун со щами вынимала из русской печи), бросила из кухни через проём в горницу, где родные мужики вели беседу в ожидании ужина:

– А коли убьют?… Не дай, Бог… Будет тебе Казань!

Сын нашёлся:

– Убить и в Подсинске могут. Дед скалкой, как осерчает.

– Да-а, патриарх наш крут, – согласился Фёдор Сергеевич, переводя неприятный разговор в сторону (авось, устанет Васька мечтать впустую). Однако сын, видно было, решил, пока дед не вмешался, намерение своё довести до конца:

– Пан или пропал! Вдруг на военной дорожке удачу свою найду. Не мешайте мне! Обожгусь – только себя буду винить. А останусь здесь, при всякой беде, что со мной случится, стану вас укорять.

Отец, с надрезанным караваем, и мать, с горшком щей на ухвате, застыли, уставились на первенца, озадаченные. Сын переводил взгляд с одного из родителей на другого, готовый парировать любое возражение с их стороны.

Как они постарели за последние годы! А ведь отцу едва за сорок перевалило, матушке и сорока нет. Фёдор Сергеевич жилист, но кожа на лице, на руках жёлтая и дряблая, будто все шестьдесят прожил. Пегая запущенная борода, седой редкий ёжик. Мама Паша сохранила миловидность, но располнела, как бездельная купчиха, тяжело дышит, хлопоча по дому. Седеющая коса под любимым ею кружевным чепцом, когда вокруг свои. При чужих накидывает на голову платок. Сработались старики. Жена к гимназическому уровню мужа не подтянулась, а томчанин опростился, поменяв дом художника, бывшего офицера, на мещанскую избу. Дома, пока у сына не завелись свои деньжата, редко появлялась светская книжка. По вечерам дед устраивает божественное чтение. Газет никто в Заречье не читает. Что в мире творится, что в России, с базара в ушах только и приносят. Всё проклятая работа, в которую впряг весь дом и целый квартал на Заречье валенщик Паршин. Правда, доброго слова он заслуживает за то, что сам трудяга, не только погоняльщик, что справедлив, что принял Дарью Фроловну как сестру. Вдова томского художника стала ему союзницей в поддержании нравственной чистоты в доме.

Не нашли родители убедительных слов для сына. Все охи-вздохи, страхи мамы Паши отскакивали от её Васеньки, как горох от стены. На обоснованные доводы отца (дескать, бессмысленно менять шило на свайку, то есть скалку валенщика на солдатскую лямку ). Василий отвечал, что в Подсинске ему суждено вечно быть при скалке; солдатскую лямку же можно перекроить в погоны с золотой бахромой (вон Суворов солдатом начинал!). Поле словесного ристалища осталось за ним. Но победитель в словесной баталии чувствовал фальшь в доводах отца. В глубине своей души Фёдор Сергеевич был на его стороне.