Было ещё одно препятствие намерению Василия – дед Паршин. Хотя прапорщик сразу дал ход заявлению соседа, авторитетный подсинец, по возвращении из поездки, мог решительно остановить дело. К несказанному облегчению внука, его затею дед принял с покорностью Судьбе. Видимо, потерял надежду видеть себя во внуке. Только спросил озабоченно:
– А кто ж дело наследует? Одни бабы за нами с Федей в избе остались.
Василий и тут нашёлся:
– А хто сгодитца. Да хоть бы… Нюрка! У тебя, когда подрастёшь, дети будут? Сына родишь?
– А как же, братец, – важно, не смущаясь, отвечала девочка-подросток с толстой косой и конопатым, круглым личиком (всё в маму). – Ежели деденька с бабушкой и папинка с маминькой прикажут.
Здесь к месту сказать, что в избе главного зареченского
Все за столом засмеялись. Только дед, роскошной седой бородой похожий на библейского персонажа, сохранил серьёзное выражение лица:
– Чай, ты уже невеста, Анна Фёдоровна? И кого ж выбрала, скажи нам, не томи.
– Да Шуру, деденька.
Шурка Безродный сидел в конце стола. Его, подкинутого на пристань с проплывавшего по Енисею парохода, подобрал Паршин. Ребёнок помнил только своё имя. Когда подрос, названный отец приспособил его к делу – катать войлок в мастерской под полом. К описываемому разговору за столом Шурка вымахал в кучерявого, синеглазого, саженного детину. Был он неулыбчив, молчалив, никому никогда не перечил. Работником оказался отменным, с художественной жилкой: пимы для модниц делал по ножке – загляденье! На слова названной племянницы улыбнулся одними яркими, точно свежее мясо, губами.
В последний вечер со своими, когда во дворе усадьбы Паршиных гуляла вся родня и работники, Василий отозвал в сторонку отца, спросил, сохранилось ли что от деда Скорых, кроме живописных работ, развешанных по стенам избы. Жёлтая кожа на лбу Фёдора Сергеевича смялась в мелкие горизонтальные складки.
– Что-то есть в мамином сундуке. Пойдём!
В простенке, между окон белёной комнаты, сколько помнил внук, стоял окованный медными полосами зелёный сундук с горбатой крышкой. Его привезли обручённые из Томска.
Фёдор Сергеевич долго искал ключ по жениным шкатулкам, нашёл. Висячий замок едва поддался усилиям двух мужиков. Со скрипом в петлях поднялась крышка, обклеенная изнутри иллюстрациями из «Нивы». Под грудами ветхого тряпья обнаружили стопку перевязанных бечевой бумаг – листы, исписанные крупным, чётким почерком, торопливые эскизы карандашом. На самом дне хранилища в плоском кожаном футляре оказалась четверть серебряного блюдца с выцарапанной буквой «С».
Домашние слышали о происхождении этого предмета. Фёдор, в бытность свою в Томске посвящённый отцом в тайну, как-то за праздничным столом поведал историю рубки блюдца на четыре сектора.
Коснувшись пальцами реликвий, Василий всё оставил на старом месте под замком. Ключ спрятал за иконой в углу.
– Береги это, батя. Как-нибудь разберу бумаги. Сдаётся мне, родоначальника нашего мы плохо знаем. Художник! Нет, он не только художник, чует сердце.
