Черногорские бойцы в русских глазах представлялись братством удальцов. Все солдаты и офицеры метко стреляли, были неприхотливы, честны в своём кругу и коварны по отношению к чужакам. Отличала их безжалостность даже к пленным и раненым. Они, казалось, за версту слышали писк комара и без бинокля видели замаскированного врага. Вооружены были в основном «Карле», годными для близкого боя (охотники за двуногой «дичью» предпочитали снимать её наверняка). Редко у кого имелись дальнобойные винтовки Бердана, усовершенствованные русскими. Инструкторы получили удовлетворение, удостоверившись в сражениях на открытой местности, что их подопечные усвоили уроки нови-пазарского плаца и полигонов. В решающем сражении, дав сокрушительный залп из ружей и орудий по скоплению врагов, черногорцы умело атаковали регулярные части турок рассыпным строем. Только вот «в штыки» бросились, заложив винтовки за спину, с ножами в руках, завывая однообразно и жутко, как их предки в языческие времена.
Воины султана дрогнули.
Покончив с турками в своей стране, генерал Каракорич-Рус получил предписание от правительства в Цетинье усилить своим отрядом сербский корпус, осаждающий Видин. Красноярцы остались при своих питомцах. В конце декабря пали северные и западные бастионы турецкой крепости. Держалось только укрепление на полуденной стороне – опоясанный турами холм. Тяжёлые орудия Круппа, установленные на бастионе, доставали снарядами дальние подступы к лощине у подножия естественного холма, а сама лощина густо осыпалась свинцом из скорострельных английских винтовок.
Наблюдательный пункт командующего черногорским отрядом находился в кустарнике над южным боротом лощины. Генерала и офицеров его штаба прикрывал двойной фас люнета, сложенный из мешков с песком. Стрелки охранения рассыпались в кустах на случай вылазки из Видина, а на задах люнета считала потери после неудачной атаки рота стрелков, набранная из солдат и унтеров учебной команды. В её составе находился прапорщик Скорых, прижимающий окровавленный платок к оцарапанной осколком щеки. Капитана перед началом атаки позвали на совет в штаб.
Ударили, одно за другим, два тяжёлых орудия бастиона. Холм затрясло – сначала от дуэта пушечных стволов, затем, сильнее, от взрывов. Два чёрных столба дыма, земли и скальных обломков поднялись над правым бортом лощины. Когда стрелки подняли головы, увидели громадную воронку перед открытым тылом люнета. По территории командного пункта бегали с носилками санитары. Валялись тела. Один офицер, обхватив ладонями обнажённую голову, бродил между неподвижных тел. Невредимые толпились вокруг командующего. Второй снаряд угодил в скат холма ниже фронтальной стенки люнета. Турецкие канониры могли видеть чёрную каверну на заснеженном склоне, превращённые в решето мешки. Из дырок сыпался песок. Недолёт и перелёт. Но на бастионе три крупнокалиберных орудия…
К стрелкам прибежал адъютант Каракорича.
– Все целы? Повезло. Господин прапорщик, вас требует генерал.
Каракорича-Руса окружали штабные, Краснов-Ярский среди них. Шёл военный совет. При виде прапорщика генерал обратился к нему, скороговоркой:
– Я не могу рисковать вами, Скорых, и капитаном в последний день сражения. Надеюсь, последний. Вас направили ко мне для обучения горных стрелков и новобранцев. В атаку учебную роту поведут наши офицеры. Капитан останется здесь. Вы хорошо держитесь в седле? Тогда садитесь на мою сменную и – галопом к союзникам за подкреплением. Скачите!
