Скорых проснулся затемно у себя. Капитан в ту ночь остался на артиллерийском полигоне. Прапорщик смутно помнил, как пробирался через сад во двор усадьбы. Кажется, никого не встретил. Только какое дело им с Елицей до людской молвы! Сейчас он приведёт себя в надлежащий вид и пойдёт к любимой делать по всей форме предложение руки и сердца. От этого решения такая радость охватила его, что он испугался. Ведь столь полного счастья просто не может быть. Чем он заслужил его? Он пытался вспомнить свои слова и поступки. Отдельные слова всплывали в памяти, последовательность событий не выстраивалась. Что отвечала Елица на его страстный бред? Какое-то произнесённое ею слово настораживало. Но какое? На ум ничего не шло. Ещё, кажется, она обратилась к нему на «ты». Разве не прекрасно! Василий не мог понять, каким образом за ничтожно короткое время два совершенно чужих человека, «шапочно» знакомые мужчина и женщина, вдруг сблизились, ломая последнюю преграду физической близости. Но как бы там ни было, теперь они с Елицей единое целое, фактически муж и жена. Связь надо закрепить церковным обрядом, а грех грубого соития искупить праведной семейной жизнью.
С букетом астр, срезанных хозяйкой в цветнике, взлетел Василий на веранду и выше по крутой лестнице без перил. Дверь в мансарду была не заперта. Елицу он застал сидящей на постели. Нагота её была едва прикрыта. Прапорщик застыл на пороге, выронив букет. За ночь любимое лицо стало неузнаваемо: лицо осунулось, стало серым, «вишни» под осевшими арками бровей потеряли влажный блеск; сочные вчера губы смялись, высохли, будто от внутреннего жара. Она не стала прятать глаза, медленно перевела их от цветов на полу, по зеркальным сапогам прапорщика, по вычищенному мокрой щёткой мундиру к свежему воротничку, встретилась взглядом с «женихом».
– Прости меня… Я не помню твоего имени. Ты не Фома…
И Скорых вспомнил: вот это тревожное слово – мужское имя, которое он в приступе страсти пропустил мимо ушей, но которое давало о себе знать, как осколок гранаты в теле, не замечаемый в горячке боя. А Елица повторила удручённо:
– Ты не Фома. У тебя только голос его. И то не всегда. Ты начал объясняться в любви, и тогда появился его голос. Было темно, и я через твой голос услышала мужа. Я понимала, что лишь увижу твоё лицо, всё исчезнет. Я не могла противиться. Ты помог мне выкрасть из прошлого минуту… Спасибо тебе. И прости.
Исполненный острой жалости к юной вдове и не потеряв ни капли чувства к ней, Василий присел на край кровати, обнял женщину за голову, в чёрной синеве которой прибавилось за ночь седины.
– Я никогда не напомню тебе об этом разговоре. Обещаю. Клянусь. Поклянусь перед иконой. Останься со мной. Ты мне нужна. Я буду хорошим мужем и отцом наших детей.
Елица нежно, но решительно отстранилась.
– Ты ничего не понял. Тебя не было. Был Фома. И никогда ты со мной не будешь. Допустим, ты уговоришь меня на брак. Так знай, каждый раз, когда я буду телом с тобой, моя душа соединится с душой покойного. Значит, я буду изменять тебе всегда. Как в эту ночь. Я не была твоей. Тот акт любви был между мной и мёртвым. С начала до конца, понимаешь, я думала о нём, я видела его лицо в темноте. Не обманывай хоть ты себя. Прошу, уходи. Навсегда.
Наконец до прапорщика дошёл весь ужас произошедшего и происходящего. Он вскочил на ноги и, топча рассыпанные цветы, выскочил на улицу.
