И в этой военно-полевой круговерти, не дающей возможности отвлечься ни на миг, будто приоткрылась дверца из другого мира, и появилась… Она!
Василий устало шёл с учебного плаца на ужин, а Елица в чёрном платке и лиловом платье спускалась с паперти храма. У входа в храмовый двор их пути пересеклись. Женщина с благожелательным равнодушием ответила лёгкой улыбкой на армейский поклон прапорщика – только головой, с остановкой и прищёлкиванием каблуками сапог.
– Позвольте сопровождать вас, сударыня?
– Будьте любезны.
Они двинулись в обход квартала со штабом и лазаретом. С каждым шагом Елица, идущая сбоку, на корпус впереди, вытесняла мысли Скорых, вмещающиеся в его голове, и обостряла томительное желание животного тела. Кося глаза, он видел уголок вишнёвого рта, полукруг щеки, тёмный пушок на верхней губе. В такт женским шагам волновалась на виске прядь смоляных волос, упруго вздрагивала грудь. Он понимал, что надо бы завести лёгкий разговор ни о чём, который называется светским, но ничего подходящего не шло на ум, слова застряли в пересохшем рту. Молча миновали часового у ворот, ведущих к штабу, потянулась сбоку ограда сада. Вот и калитка. Тень от горной гряды наползла с запада на город и загнала ходячих больных в палатки. С тыльной стороны флигеля, с веранды в мансарду вела лестница. Молодые люди поднялись на запущенную веранду, густо увитую диким виноградом. У прапорщика появился повод прикоснуться к Елице: лестница была крутой и без перил. Он взял её под локоть. На верхней площадке руки не убрал. Женщина повернула бесстрастное лицо к любезному спутнику:
– Благодарю вас, покойной ночи.
Высвобождая локоть, она другой рукой взялась за ручку двери, ведущей в дом. Дверь оказалась запертой.
– Ах, да! Я же отпустила Павлиху. Совсем забыла, – воскликнула Елица и стала рыться в сумке.
В горах ночь сменяет день без сумерек. Будто одним дыханием задули свечу.
– Посветите мне, офицер.
Скорых полез было в карман за спичками. Но вдруг, теряя голову, заговорил торопливо, страстно. Сначала речь его была сбивчивой, но скоро стала связной. Быстро и верно находились слова. Он говорил о своём чувстве к Елице, которое охватило его сразу и не отпускает ни на миг. Монолог полился легко, потому что Василий не лукавил; признания его были правдой. Ложь, излагаемая искусно, способна достичь цели, но уловленная искушённым сердцем, может его оскорбить, вызвать резкое неприятие. Елица не прерывала бурного потока слов. Она замерла, прислонившись спиной к двери. Если бы офицер при этом хватал её за руки, пытался обнять, то скорее всего она вырвалась бы, бежала в ординаторскую. Но прапорщик, и жестикулируя, не коснулся её ни разу. Даже отступил на шаг. Лишь слова выдавали его состояние, близкое к умопомешательству. Она сама завладела его руками – пальцы в пальцы, зашептало взволнованно, горячо:
– Пойдём ко мне, Фома. Не зажигай огня, вот ключ. Только говори, говори, не переставай…
