Сказания древа КОРЪ полностью

В Андижане, уютном городке цветущей Ферганской долины, поручика Скорых встретил уходящий на покой с поста коменданта Сары-Таш штабс-ротмистр Шестак. Хвёдор Хвёдорович (представился он), иссушенный снаружи солнцем, изнутри – какой-то болезнью, вбил себе в голову, что у него осталось не много земных дней. Успеть бы взглянуть на родную Полтаву. Едва обменявшись со своим сменщиком приветствиями, приступил к делу:

– Дорогой мой, у вас день на ахформление всех бумаг. Мой поезд – завтра вечером. С утра мы засядем в станционном бухвете. Там подают замечательный херес, со льда. Знаете, я воды не пью, в ней зараза. До отхода моего поезда постараюсь посвятить вас во все тонкости жизни этого проклятого кишлака, в котором, не исключено, вам придётся выть на горы до конца своей службы и где вы, (не дай Бог вам подхватить!), но всё-таки подхватите мою форь. Уже смотрите на меня, привыкайте!

И Скорых в день уложился. Более того, написал в Подсинск, оповещая родных о «новом месте службы в горном Туркестане». Обратным адресом назвал почтовый ящик комендатуры. Отправив Гаврилова с письмом на почту, задумался, развалившись на койке. Почему он не согласился на отставку? Ведь гражданская жизнь не грозит ему прозябанием. Есть доходное дедовское дело, наследованное отцом. Да мало ли где может приложить руки и знания боевой офицер. Что же заставило его остаться в армии? Он догадывался о причине. Но отказывался от признания её, как от чего-то постыдного.

За день до вызова в штаб Закаспийского военного округа Скорых получил «толстое» письмо из Подсинска. В конверт была вложена фотографическая карточка, наклеенная на картонку. Вокруг стула в фотосалоне сгрудились родные, на стул поставили ножками Феодору. Фотография была отличного качества. Казалось, каждый отдельный волосок виден в густой чёрной гриве трёхлетней девочки. Стал разглядывать лицо. И ранее не ведомое ему ощущение, сродни разочарованию, наложенному на болезненное чувство личной вины, всё сильнее охватывал отца. Неужели за его и Елицы совместный грех Небо наказало их какой-то изощрённой некрасивостью дочери! Ничего от отца, почти ничего от матери. Всё в Феодоре, кроме материнских волос, было индивидуальным – великоватое для её роста взрослое лицо, вытянутость которого не могли скрыть детские щёчки; бросающийся в глаза подбородок (вот-вот раздвоится), широковатый нос и маленький ротик. По чёрно-белой фотографии нельзя было определить цвет радужки близко поставленных глаз под низкими, прямыми бровями. Если бы дочь вырастала из пелёнок рядом с отцом, он бы сживался постепенно с её непривлекательностью. Может быть, во влюблённых отцовских глазах родное существо стало бы самым прекрасным на свете, как часто бывает. Живое лицо, меняя выражение, озаряясь внутренним светом, через глаза – мыслью, всегда выигрывает в сравнении со своим застывшим изображением. Но в том-то и дело, что новорожденную Феодору Василий почти забыл, помнил дочь смутно в день расставания на Волге, когда было ей несколько месяцев, а эта трёхлетняя девочка существовала для него только на бесчувственной фотографии. Так может быть, он тайно желал, не признаваясь себе, увидеть в дочери Елицу, потому и разочарован? Эта мысль поразила. Стал копаться в себе: разве ты до сих пор любишь Елицу? Не знаешь? Ты должен её ненавидеть! Ведь она, а не туркменская пуля сделала тебя инвалидом. Ты даже не смотришь на женщин, ты равнодушен к своей смерти. Так радуйся, что Феодора лицом не в мать! Объясни же своё состояние! Василий объяснить не мог, понял только одно: ни в коем случае нельзя возвращаться в Подсинск. Надо погодить. Это пройдёт. Наверное, он болен, всё-таки ранение в голову.