Потом Тимур не смог найти названия тому состоянию, которое овладело им на утёсе и больше никогда не возвращалось. Он ощутил физическое присутствие отца. Сначала показалось, отец тихо подошёл сзади. Оглянулся – нет никого. Посмотрел вправо, влево. Отец будто в прятки с ним играл: перемещался за спиной сына, оставаясь невидимым. Неужели не осталось никаких следов жившего здесь человека? Ведь в дольмене он спал и скрывался от непогоды на подстилке из пальмовых листьев. А перед входом в убежище, под козырьком каменной крыши, судя по чёрному кругу, разводил костёр. Верно, вот пепел, забивший трещины. Пепел! В нём может быть отец, его останки. Ведь он сгорел вместе с запасом хвороста, рассказал в пути послушник.
Вынув из ножен охотничий нож, Тимур стал ковырятся в пепле. Мелькнуло белое. Что это? – Обгоревший по краям угол батистового платочка с вышитой золотой нитью буквой «А». Фантастическая находка! Батист накрахмален, будто и не побывал в огне, будто обронён здесь совсем недавно. И, чудится, запах духов сохранился. Не может быть! – кричит разум, но вопреки его доводов нос чует тонкий запах дорогого благовония. Он, Тимур Искандеров, где-то уже вдыхал его. Где? Дай, Бог, памяти! Ответ не приходил. Он уже собрался спрятать лоскут в нагрудном кармане френча, но передумал: если существует душа, то та, что хранила этот платочек до последней минуты земной жизни, как самую дорогую реликвию, не простит похитителя никогда. Поэт вернул находку на место и присыпал углубление крошками пепла.
…Отец вновь стал за спиной.
И всё-таки полной уверенности, что он посетил последний приют отца, прикоснулся к его праху, не было. Сомнения стали накапливаться по мере того, как Тимур спускался к селению. Слишком всё нереально. В нём, Искандерове, живут два человека: один нормальный, обыкновенный, другой – поэт. Последний сочинил тоску о рано умершем отце, маркитантку, дорогу в Индокитай через два моря и нагорье Декан, Великое озеро, руины Ангкора, этот утёс и обгоревший лоскут батиста, помеченный инициалом «А». Надо освобождаться от наваждения. Способ один – взяться за перо. Откладывать опасно. Нельзя допускать поэта к абсолютной власти в себе. Это называется безумием. Проверил ладонью боковой карман – памятная книжка и цанговый карандаш при нём.
Проводник скатывался по склону впереди. Он торопился успеть к брачной церемонии. Они вышли к озеру в том месте, где вода промыла естественную плотину и широкой струёй низвергалась в ущелье. Оставалось пройти берегом к большим домам на сваях. «Ступай, – сказал он юноше, – я останусь здесь на ночь, у костра. Приходи завтра».
Тимур не заснул до утра, сидя у огня на валуне над раскрытой записной книжкой. Треть листов в ней были исписаны мягким грифелем. Всю первую страницу занимала буква «А». Образ отца как бы отодвинулся. На первый план, ослабляя тоску, выходила поэма.
Солнце ещё не поднялось над горной цепью. По озёрной глади стлался туман, скрывая противоположный берег. Гремел близкий водопад. Вдруг что-то выдвинулось из молочной мглы. Поэт вскочил на ноги, попятился. Наконец рассмотрел в проплывающим вдоль берега предмете плот, размером с ложе. Он был украшен по краям цветами, а в середине возвышалось что-то в складках материи, пышных и пёстрых, перевитое золотистыми лентами. Плот, по мере приближения к промоине в дамбе, убыстрял движение. Вот-вот основная струя подхватит его и втянет в «ворота», за которыми дно ущелья на глубине в несколько сотен сажен. Вспомнилась вчерашняя процессия в селенье, и Тимур понял, что проплывает мимо него. Он вошёл в воду по пояс, ухватился руками за край «брачного ложа». Озёрное течение уже так просто не отдавало невесту, предназначенную в жёны властелину горных вод. Человеку пришлось за неё побороться.
Ма, ещё девочка в понятии Искандерова, не произнесла ни звука. Действительно, красива, заочно согласился он с мнением послушника Точно храмовая танцовщица в Ангкоре. Она была в сознании. Её положили лицом вверх, туго спеленали разноцветными лентами и привязали к пучкам тростника. Испуганными глазами невеста смотрела на склонившегося над ней молодого мужчину, ни на кого из людей её мира не похожего, бородатого, как бог, ибо у мужчин долины Тонле-Сап, бороды не росли. Ма и приняла его за Духа Рек и Озер, решила, что путешествие позади. Страх перед водопадом постепенно прошёл, сменился томительным любопытством, вызываемым предстоящим замужеством. Девочка, приговоренная шаманкой стать в это утро женщиной, улыбнулась. Доверчиво помогла бородатому гиганту распутать ленты. И через много лет, живя в большом городе древней культуры, закончив русскую гимназию, нарожав Тимуру детей,
