Глава I. Под вальсы Штрауса
Патрульный офицер, остановивший Феодору на вокзале в Граце, был уроженцем Штирии, переживавшей в то время трагическую для неё весть о разгроме Грацкого полка русскими. Многие семьи оделись в траур, сам лейтенант потерял кузена. Его австрийский патриотизм был уязвлён. А тут из уст сотника прозвучало «русинка», почти «русская». Она хуже русской, она
– Marsch, marsch!
Задержанную втолкнули в товарный поезд, битком набитый арестантами. Публика здесь была пёстрой: мужчины и женщины, молодые и старые, дети всех возрастов. Большинство ехало вповалку на нарах в три уровня. Разговоры, видимо, давно иссякли. Иногда раздавались отдельные громкие слова, стон, вскрик, детский плач, ленивая перебранка у отгороженных досками в противоположных концах вагона отверстий в полу. Запах немытых тел. Спёртый воздух. На нижних нарах потеснились, давая место новенькой.
Кто-то, невидимый, тихим голосом, монотонно живописал ужасы пустынной местности у подножия Альп, ночлег на охапках соломы в многоместных палатках или под открытым небом, то дождливым, то осыпающим мёрзлой крупой. Кормят де два раза в день – по одной
Невольно прислушиваясь, Феодора представила своё близкое будущее. Люди умирают от болезней внутренних органов, поносов, рвоты с кровью, чахотки, гриппа, от пореза пальца и натёртой мозоли; от пуль часовых, когда обезумевшие от страданий рвутся на волю через колючую проволоку. Их заедают вши. Нередко узники накладывают на себя руки даже от пощёчины. Виселицы пустуют редко. Считается гуманным, если врагов Австро-Венгрии удавливают классическим способом. Здесь чаще применяется anbilden – подвешивание за связанные за спиной руки или за ногу. При таком способе «наказания» смерть наступает от кровотечения из ушей и носа, искусственно вызванного инсульта; выжившие мучаются страшными головными болями, сходят с ума.
…Поезд замедлял ход, вздрагивая и скрежеща.
Первая за Грацем станция – Абтиссендорф. Объявили высадку. Невольные пассажиры, галдя, жадно вдыхая зимний воздух, посыпались на перрон. Солдаты лагерной команды тут же начали выстраивать их в колонну по два, суетясь и выкрикивая на штирийском диалекте «zwa-a-zwa!». При этом они бранились, бесцеремонно толкали всех, кто под руку попадался, подгоняли штыками, тростями и обнажёнными саблями, плашмя. Колонна интернированных потянулась со станции в поле.
Когда Феодора ехала со своим проводником в Грац, вокруг, насколько хватал глаз, разворачивалась, то плывя вперёд по ходу поезда, то уходя в бок и за спину, прекрасная горная страна. Это совершенство природы и мирных человеческих творений успокаивало, вселяло уверенность, что в таком прекрасном мире всё должно быть прекрасно устроено, надо только немножко потерпеть, переждать нынешнюю войну. А здесь открылась хмурая, безрадостная равнина. Бурая трава и мох. Впереди виднелась синяя альпийская цепь. Разбитая дорога брала слегка вверх. От этого песчано-щебнистого поля исходил неприятный запах, точно от скотомогильника. Гримаса отвращения исказила лица арестантов, многие уткнули носы в воротники.
Отягощённые поклажей люди, в сопровождении солдат, долго одолевали две версты пешего пути от станции до лагеря. Впереди Феодоры оказался едва передвигающий ноги старик. Он придерживался за один из узлов, которые несла в руках хрупкая панночка. Скорых взяла старика под мышку. «Вам сколько лет, дедушка?» – «Скоро дэвьятьдешят… девяносто». – «За что вас?» – «Русские книги нашли. Позвольте представиься, мадам, профессор Котрович».
«Zwa-a-zwa!» – бросился к нарушительнице строя конвоир. Феодора не подчинилась. Тогда австриец ударил её прикладом по руке с криком «schweigen, nihts widerreden!», хотя Феодора и слова не проронила. От боли вспомнила немецкие слова; не подчиняясь, произнесла: «Вы на фронте научились воевать с женщинами, кавалер?» Солдат выругался и отошёл в сторону.
Через час перехода через пустое место показались на фоне горной цепи сосны. К живой колоннаде вечнозелёного бора прижимались ангары, судя по бочкообразным куполам. Ближе, и правее них чернели какие-то строения. Полевая дорога вывела на песчаную площадь. С трёх сторон её ограничивали редко поставленные добротные каменные дома. Четвёртой стороной служил длинный забор из колючей проволоки со сквозными железными воротами. Вверху, на перекладине между столбами, читалось: INTERNIERTENLAGER. На огороженной колючкой территории было тесно от бараков, низких, вытянутых в длину.
