Глава VII. Нате вам, res publica!
Весной семнадцатого года Корнин получил письмо из Нижнего Новгорода от главного редактора «Губернских ведомостей». Земляк был почитателем литературного творчества ивановского затворника. Называл его «наш летописец», хотя в этом качестве Корнин проявил себя лишь историографом парсатов. Редактор не упускал случая предоставить ему полосу, если для того появлялся повод.
« Милостивый мой государь Александр Александрович! – писал главред . – Что происходит? Вчера была тысячелетняя монархия, сегодня нате вам, res publica, общественное дело, хотя республику наши «временщики» провозглашать не торопятся. Следовательно страну можно именовать Российской постимперией. Как такое могло произойти в два-три дня? Почему такое произошло? Вы наш летописец. Явитесь народу! Поделитесь своим мнением. Вас прочтут и Вам поверят…». И далее в том же стиле, убористо, во всю страницу.
Корнина и самого подмывало взяться за перо, чтобы понять происходящее в любезном Отечестве . Именно так – в уюте кабинета, с бумагой и чернилами, стекающими со стального острия под абажуром лампы – лучше всего думалось ему. Только, понимал, чтобы думать, надо сначала познакомиться с источниками, побывать там, где произошли главные события, покончившие с самовластью Романовых, уже к тому времени ограниченному пятым годом. Не просто было почти шестидесятилетнему учёному, анахорету по выбору, подняться с места. Но поднялся.
Первым делом Петроград. Там только понял, что облик города – не архитектура, а люди, его населяющие. Всё фундаментальное, рукотворное на прежнем месте, узнаётся. Однако северная столица стала чужой. И не потому, что перевела своё имя на русский язык, не оттого, что в Зимнем, в царских покоях заседает Временное правительство. Изменилось поведение людей – на улицах, дома, в салонах, театрах, в кинематографе, на гуляниях в парках, на водах, на транспорте… Если одним словом описать характер поступков «новых русских», от дворника и швеи до купца первой гильдии и утончённой аристократки, то наиболее подходящим определением будет развязность. В массе своей русские люди поняли свободу , как и освобождение от этических норм и правил. Тон общественному поведению задавали участники митингов и массовых шествий, куда охотно вливались любители побузить и карманники, освобождённые из тюрем революцией вместе с политическими заключёнными. «Нивелировка» сословий привела к огрубению нравов. Бросающий мусор в урну презрительно именовался «чистоплюем». Стали говорить с гордостью: «Мы университетов не кончали». В трамвае, на замечание уступить старой даме место, можно было услышать: «Теперь бар нет, теперь все равны». А ведь именно барский либерализм начал «будить» к революции равнодушный ко всему на свете, даже к своему состоянию народ. Чопорный, строгий, холодный Петербург своей юности и молодых лет Корнин не узнавал в развязном Петрограде русских «разночинных карбонариев», едва ли не поголовно «красных», судя по бантам-розеткам, прикреплённым к груди. Правда, разных оттенков. Часть из них в свой срок решительно побелеет, оттеняя красноту осмысленно-кровавых (ибо время бессмысленно-кровавых , пугачёвцев, прошло. Наступало время ульяновых-лениных, дзержинских, троцких, свердловых, которые всему учились понемногу и научились…).
