«Как время летит! Уже два месяца мы живём без царя (иногда кажется и в голове!)
Революция (хотите – переворот) созрела в конце февраля на третьем году Отечественной войны, когда Петроград, переполненный отлынивающими от фронта солдатами и взвинченными рабочими (накануне в столице выдали по карточкам по фунту хлеба на рот), выплеснулся побузить на улицы. И побузил вволю, бессмысленно и, местами кроваво (читайте пропущенную главу «Капитанской дочки»). А царь, убедившись, что кругом измена, трусость и обман, подписал Манифест о своём отречении. Никаких тебе штурмов Бастилий. Но какой получился поворот-переворот, если выражаться по-нашему! Вчера заснули в империи, проснулись в республике. Только вокруг ни республиканцев, ни демократов. Откуда было им взяться? Все поголовно (а куда денешь 1000 лет самодержавной истории!?) монархисты: по строению генов, по воспитанию, по образу жизни. И не только «сатрапы» и «холопы», но и «профессиональные революционеры», не способные ни к какой созидательной работе, заложники всепоглощающей Идеи. Даже они поначалу растерялись: злейший враг исчез, с «нечаянными республиканцами», например, князем Львовым, не было опыта борьбы. Последние пытались управлять новорожденной республикой по личному разумению абстрактной демократии, несмотря на военное положение. Оглядывались на законы. Мучились нравственными «табу». Но заглянем во времена предшествовавшие нашему февралю.
Первая Русская революция в 1907 году отнюдь не закончилась; она приняла хроническую форму постоянных протестных акций «против порядка управления», как писалось в полицейских актах. Несмотря на урожайные годы, быстро растущее, наполовину недоедающее и малоземельное крестьянство в стране, на 90 % деревенской, не успокоилось. Тамбовский кулак И. Болтышев в разговоре со Столыпиным обещал в случае какой-либо общественной беды, вроде неудачной войны, «обгорелые головешки да трупы». « Не подлежит сомнению , – писал С.Ю. Витте, – что на почве земледелия и будут разыгрываться дальнейшие революционные претурбации в империи, особливо при том направлении крестьянского вопроса, которое ему хотят придать, когда признаётся за аксиому, что Россия должна существовать для 130 тысяч бар и что государства существуют для сильных ». Действительно, война оказалась неудачной – общественной бедой. В доброго, справедливого царя-батюшку после Кровавого воскресенья и Ленского расстрела народ уже не верил, отправив его из своего сердца в стан ненавистных помещиков, владевших лучшей половиной пахотной земли и выпасами не по людскому и Божьему законам . Государство, показавшее бессилие управлять и побеждать, решать социальные проблемы масс, потеряло в глазах простонародья святость. Лишилась авторитета и Церковь, поддерживающая власть имущих, что сказалось на росте религиозных преступлений. Ошибочно считать, будто агитация радикалов, эсеров и социал-демократов, в решающей степени возбуждала революционные настроения. Назревала «революция без революционеров», стихийный бунт. Солдаты, сплошь вчерашние земледельцы, не нуждались в агитации, они поднимались сами собой. Время профессиональных революционеров наступит позже, когда разошедшиеся по стране волны необходимо будет направлять в нужные стороны… Хотя продовольственное положение крестьян во время войны улучшилось, возник протест «повинности» кровью, дикому вздорожанию продуктов, продразвёрстке по твёрдым ценам, что привело города и армию на грань голода, а ведь судьба страны решалась в городах и на фронте, где массовая сдача в плен и «братание» с врагом становились нормой, невиданной в армиях союзников и врагов. Веками копившаяся обида на «другую Россию», «немецкую», чужую и непонятную, присваивающую плоды тяжёлого труда землепашца, наконец-то можно было высказать не дрекольем, а равноценным оружием, ведь к весне 1917 году в армию было мобилизовано около 14 миллионов человек, почти половина трудоспособного мужского населения.
К концу последнего года империи Романовых продовольственный кризис в городах принял катастрофический характер. Ещё в ноябре командующий Юго-западным фронтом А. Брусилов предупредил правительство о надвигающемся голоде в войсках. Солдаты увидели в деятельности правительства измену и предательство; армия была готова к революции. Финансовый кризис привёл к разрушению экономических связей, к потере хозяйственного регулирования, стал серьёзно угрожать хозяйственной управляемости, значит, коллапсом государства. Волна голодных стачек в городах быстро нарастала. С лета 1916 года интенсивность рабочего движения определялась не внутриполитическими и военными событиями и не призывами партий, а голой экономической реальностью. В первые два месяца семнадцатого года план снабжения Москвы и Петрограда хлебом был выполнен только на четверть. Властям оставалось лишь готовиться к голодному бунту (и подготовились – вооружила полицейские части пулемётами). Лидер думских социалистов А. Керенский заметил: «Ведь масса, стихия, у которой единственным царём делается голод, у которой, вместо рассуждения является острая ненависть ко всему, что препятствует им быть сытым, уже не поддаётся убеждению» . Даже большевики убеждали свою радикальную паству повременить с выступлениями. Тем не менее, 23 февраля текстильщицы Невской мануфактуры с криками «хлеба!» двинулись сманивать от станков рабочих других заводов и фабрик. И те отозвались. Как тут устоять! Это был почин масс, большевики со своими лидерами здесь ни при чём. Ленин в цюрихском далеке, эпистолярно переругиваясь с меньшевиками, имел такое же представление о событиях в России, как Уэллс о жизни на Марсе. Что касается наших текстильщиц, представлявших, будто рожь лучше колосится от сотрясения воздуха, здесь начинаешь верить в справедливость французской наводки «шерше ля фам». Кстати, и Великая французская революция началась с дамского похода на Версаль под скандирование «хлеба!» (Помните? – А хлеба нет, хотя щедра природа. Тут женский крик раздался: «На Версаль!» Но королю не прокормить народа семью хлебами. И король бежал. Был пойман. Извинился. Но народ соорудил Капету эшафот). История повторяется.
На следующий день бастовало уже 200 тысяч рабочих Петрограда, громя интерьеры булочных и реквизируя булки. По признанию старого эсера-боевика «желанная революция» застала его подельников «как неразумных евангельских дев, спящими». Что тут говорить о либеральной оппозиции, если даже боевики спали, а большевики отговаривали спросонья! Революция без их организации и агитации? Просто невозможно! Тем не менее, стихийная и беспартийная (В. Булдаков), с точки зрения Милюкова бесформенная и беспредметная, революция с каждым днём всё разительней отличалась от хулиганского движения (в письме царицы царю), а по мнению генерала Хабалова – продовольственных волнений. События развивались неумолимо: война породила инфляцию, последняя – продовольственный кризис, тот – голодный бунт . Приказ стрелять в бунтовщиков отдали… вооружённым мужикам, взятым от сохи, что спровоцировало солдатское выступление. Даже, казалось, верные подразделения – учебные команды, казаки, гвардейская смена – отказывались стрелять в мятежников, более того, стали переходить на их сторону. Только полиция сражалась до конца. 1 марта восставших солдат насчитывалось 170 тысяч – почти весь петроградский гарнизон. Тогда командующий гарнизоном Хабалов сосредоточил последние, верные царю, части у Зимнего дворца и Адмиралтейства, но вскоре распустил их, оставшись с другими генералами и офицерами дожидаться ареста.
По сути, произошло крестьянское восстание … в огромном промышленном городе, более того, в столице империи . И поскольку на этот раз, в отличие от пятого года, крестьяне имели в руках изобилие оружия, и к тому же находились в столице, то всё решилось скоро. При такой расстановке сил ход событий был предопределён: председатель Думы Родзянко после переговоров с Петроградским Советом сообщает начальнику генерального штаба М. Алексееву о необходимости отречения царя. Генерал запрашивает командующих фронтами и флотами, получает от них одобрение, и 2 марта монархия в царском вагоне на псковской станции уходит в небытие, в историю. Что касается позиции Государственной думы, послушаем В. Шульгина: «К вечеру стало известно, что старого правительства нет. Не стало и войск, весь гарнизон перешёл на сторону «восставшего народа», но вместе с тем войска как будто стояли за Думу. Выходило, и Дума восстала, что она «центр движения»… Так если мы не подберём власть, то подберут другие».
Подберут, подберут, милостидарь Василий Витальевич! «Другие» уже выбирают на заводах, по вашим словам, «каких-то мерзавцев». Всё-таки удивительная страна Россия: у нас власть не берут мятежники, а подбирают следующие за ним сторонкой, шустрые молодцы, что всегда начеку.
На этом – аминь!»
Глава VIII. Мой дом – моя крепость
Крушению монархии в Подсинске радовались только ссыльные, которых за войну здесь поубавилось. Коренные же подсинцы эту невероятную весть восприняли как безбожную, опасную забаву обитателей столицы. Царя скинули! Свято место пусто не бывает. Живо найдётся другой. Добро бы – из законных. А если объявиться какой-нибудь Гришка Отрепьев, да не из своих, православных, не дай Бог, из жидов (вон их сколько развелось, и все революционеры!). Рвутся править Россией другие инородцы, вроде того, Чхеидзе, председателя второго правительства, Петросовета. Во-во, два правительства! Как уважать их прикажете! Оба временные – князя Львова и рабоче-солдатский ВЦИК. Авось скоро устанут от дебоша, вылакают всё вино, что в подвалах Зимнего дворца нашли и переведут на закуску припасённое на военных складах. Потом дружно побегут всем Учредительным собранием звать отрёкшегося Николая: «Возвращайся-ка, царь-батюшка скорее на трон, пока кто другой на выю нашу не сел да немец наши храмы православные в кирхи не превратил!»
Революционная волна дошла до «Сибирской Италии» сведённой почти на нет. Полицейские участки здесь не громили и гипсовых двуглавых орлов с фасадов казённых зданий прикладами не сбивали. Солдатские и рабочие депутаты в советах своих шумели, но меру знали и особенно на глаза обывателям не лезли, не вступали в конфликты с назначенными на ключевые места царской администрации представителями Временного правительства. С комиссарами разных рангов, предпочитали договариваться. Сам уездный комиссар (по старинке, городской голова), из местных эсеров, проведший полжизни в подсинской ссылке, поскольку здесь родился и владел избой (куда его ссылать!), был в кумовьях у доброй трети рабочей слободы, Заречья. И всё-таки появилось в родном воздухе бациллы заразы, учуянные Василием Скорых задолго до того, как они размножились и сами стали воздухом Отечества.
Однажды пробирался он толпой через Соборную площадь в обычной своей шинели, при «Георгии» на груди. Слышит: «Ты бы, дядя, эту царскую цацку снял, чтобы не снимать со шкурой». И сразу кабацкий смех. Глянул в сторону наглецов (косоворотки, оскаленные крепкие зубы, папироски), ещё не в гневе, а с удивлением. Гнев позже охватил его, когда возвращаться к обидчику было поздно, достоинство не позволило. Не само оскорбление задело и расстроило георгиевского кавалера, а появившаяся возможность безнаказанно со стороны закона и общественного мнения попирать боевую русскую святыню, чем был белый крестик. Цацка! Значит, в глазах многих из приветствовавших падение монархии, сегодняшних «свободных граждан», и на эфесе его «золотой шашки» теперь тоже цацка? А ведь он, Скорых, воевал за Россию. И за царя, как за одного из своих соотечественников, первого из них, главного, хозяина Руси, которому присягал. Вспомнились слова присяги. Василий Фёдорович, так и не дойдя в тот день до намеченной цели, возвратился домой. Впервые в жизни появилась какая-то особенная боль в сердце. Долго не отпускала, непривычная слабость охватила всё тело. Сохраняя внешне бодрость под взглядами знакомых, нарочито бодрым шагом, с высоко поднятой головой, гордо вынес «Георгия» за околицу Подсинска. Вторую половину пути, песчаным просёлком, еле-еле осилил, по-стариковски то и дело останавливаясь, переводя дух, повторяя для бодрости слова присяги: « Верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови… Об ущербе же его величества интересов, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допускать потщуся… »
Дома сразу прошёл к себе. В кабинете верхнюю одежду сбросил на спинку кресла. Не снимая сапог, повалился на диван, чего никогда себе не позволял. Когда боль в сердце прошла, нащупал под диваном брошенную с вечера книгу. Что-то несколько дней подряд он всё искал в сочинениях Лермонтова. На этот раз рука наугад раскрыла томик лирики на стихотворении «Предсказание»:
