— Я стану держать окно своего дома всегда открытым, чтобы она могла приходить и уходить, когда пожелает; ибо не один простой человек не может сказать о столь гордой птице, что она может или не может сделать. Я не принёс женщину, потому что никого не нашёл, кроме, как я рассказывал, одного мужа, у которого я забрал орлицу после поединка.
Затем Эдвард взял меч, обвязал клинок кожей и мягким бархатом, и подвесил его за две рукояти на самые низкие столбики своего ложа. Там орлица садилась и чистила клювом перья, в то время, когда не улетала в синие небеса на охоту. И все юные девы дивились манере приручения Эдварда — держать в своей опочивальне птицу, а не женщину.
Однажды орлица притащила веточки сосны, побеги ели и тиса, и свила гнездо в углу комнаты, где отложила очень большое яйцо. Они сидела на нём много дней, никогда его не покидая и всё это время Эдвард кормил её куриными и кроличьими ножками. Затем, в один день, она оставила своё гнездо и взлетела на меч-насест, гордо крича, — Хубелейр! Хубелейр! — Эдвард присмотрелся к гнезду и увидел разломанную скорлупу и, к его изумлению, здорового мальчика.
— Что же делать теперь? — спросил он сам себя. — Эта гордая орлица отложила яйцо и высидела мальчика. Несомненно, это самое необычное событие и в её, и в моей жизни; но вместо того, чтобы удивляться, как это произошло, лучше подумать о ребёнке, ведь ему необходимы питание и уход.
Орлица слетела вниз с насеста и, стоя на полу, обратилась женщиной дивной красоты, с бронзовыми волосами и длинным тёмно-синим платьем.
— Не беспокойся об этом, мой милый Эдвард, — сказала она, — ибо это наше дитя и я буду заботиться о нём, как поступила бы любая мать, — и она раскрыла своё платье, обнажила грудь и малыш поел и заснул.
Полный невероятного изумления Эдвард поспешил в дом своего отца. — Некоторое время назад — проговорил он, пытаясь справиться с волнением, — Ты убедил меня дерзнуть отправиться в далёкие земли и отыскать жену, которая родила бы мальчика, будущего лорда Волков. Пойдём в мой дом и увидишь сам, как хорошо я последовал твоему совету. Ибо, если я сейчас расскажу, ты не поверишь мне.
Не отвечая, лорд Гарольд поднялся и пошёл с ним. Там, в доме Эдварда, он увидел, что прекрасная женщина держит в руках спящего ребёнка.
— Это моя жена, отец, а дитя, которое она так гордо держит — мальчик; хотя мне мало известно подобных птенцов, но он выглядит здоровым и крепким, и несомненно вырастет могучим мужем.
Всё это озадачило лорда Гарольда. — Я не знаю, как ты сделал это, мой дорогой мальчик, — сказал он. — Как ты мог держать женщину всё это время, чтобы никто не прознал? И где орлица?
Женщина, улыбнувшись, посмотрела на деда, отца и сына, а потом она ответила за Эдварда. — Орлица улетела и никогда больше не вернётся, но я могу повторить её крик «Хубелейр! Хубелейр!» и это станет именем всех, кто произойдёт от этого мальчика; более не Волки, но Хубелейры. При первой же возможности я уберу гнездо отсюда, а Эдвард развернёт меч и повесит его над очагом, ведь мы не будем впредь его использовать, ни для насеста, ни для гнезда. Птица или женщина, я благородна и чистоплотна, и желаю жить в чистом и опрятном доме. И моего сына следует назвать Сесилом.
Несколько месяцев спустя маленький смуглый незнакомец неожиданно появился в главной комнате дома лорда Гарольда.
— Как поживаете, уважаемый господин? — спросил он.
— Значит, ты пришёл опять, — ответил Гарольд. — Разве ты не знаешь, что случилось, когда мой сын послушался твоего совета? Он вернулся с орлицей, очень необычной птицей, которая повторяла одно-единственное слово. Спустя несколько месяцев, в некотором смысле он обрёл жену и сына. Я полагаю, что он был столь же удивлён, как и вся семья. Это ты, каким-то образом, сотворил могучее волшебство, чтобы подарить мне внука?
— Быть может. Я не скажу «да» и не могу сказать «нет». Но я явился из-за дела посерьёзнее, чем объяснять, как орлица смогла отложить яйцо, вывести из яйца ребёнка, а затем внезапно стать прекрасной женщиной. Твой род должен покинуть Арморику, столько лет служившую безопасным и отрадным домом и найти новое жилище в землях за морем.
— Зачем это делать? Тут нет врагов, воюющих с нами.
