Калека, ёрзая телом, ещё выше задрал свою голову с сидящей на ней сорокой и грозно и громко спросил:
— Сорока, а ты кто?
Сорока покосилась по сторонам, сверкая глазами, и протрещала:
— Я царррррррррь!
Мужики загоготали и зашлись в хохоте. Они веселились, глядя на чёрно-белую птицу, восседающую на плешивой голове калеки, хохотали, раскачиваясь на лавках, толкая друг друга и хлопая грубыми, тёмными, натруженными от крестьянской работы ладонями. Кабатчик тоже рассмеялся своим презрительным смешком и взглянул на жену, которая была недовольна его решением приютить нищебродов. Сидя неподалёку от мужа, она, красивая женщина с крепким телом и волевым чернобровым лицом, тоже рассмеялась и встретилась взглядом пристальных, как бы вечно что-то недовольно ищущих глаз с мужем. «Вот так-то!» — говорил заплывший взгляд мужа, и она со вздохом отвела свои красивые глаза, дав мужу понять, что он оказался прав.
Представленьице нищих удалось.
За вечер сорока раз тридцать протрещала про камаринского мужика, раз двадцать становилась царём и всем непрерывно желала здравствовать. Фрол, «потанцевав» немного на полу, был усажен за стол, и ему мужики подносили выпить, а Ваня совал ему в рот куски хлеба, сала и селёдки. Фрол был доволен, что толстый кабатчик пригласил их, не то пришлось бы выступать на майдане, а потом, как всегда, проситься к кому-нибудь на ночлег. А кабатчик был доволен, что мужики, пялясь на калеку и сороку, выпили водки больше обычного. «Без заманки нынче прибытку не бывает, — думал он и со злобным пьяным раздражением вспоминал сбежавшего балалаечника. — Коль встречу дурака на ярмонке, разобью балалайку о его башку».
У Варина в старом сеннике было просторно, остатки старого сена лежали в углу, на них нищие и расположились. Фрол, напившись за вечер водки и хорошенько закусив, сразу заснул, привычно захрапев. Рядом с ним, как всегда в котелке, устроилась на ночь однокрылая сорока. А Ваня, свернув себе самокрутку, вышел из сарая на скотный двор и закурил.
Стояла тёплая ночь, звёзды сияли на небе, луна светила, пахло исходом лета, деревней и всё той же мякиной. Пыхтя самокруткой, Ваня двинулся по скотному. Тот был достаточно большим; деревянные постройки, облитые лунным светом, тянулись к кабаку и прилепившемуся к нему дому кабатчика. Собачья будка пустовала: Варин недавно пристрелил пса, вдруг его облаявшего, а нового ещё не завёл. Едва Ваня поравнялся с будкой, как с чёрного крыльца дома бесшумно сбежала женская фигура в белом. Ваня был в тени и сразу остановился. Он узнал жену кабатчика Полину. Освещённая луной, в ночной сорочке, с распущенными волосами, босая, она быстро и так же бесшумно пробежала по скотному к новому сеннику и исчезла в его слегка приотворённых воротах. Ваня остановился. Вдруг кто-то взял его за колено. Ваня опустил глаза и увидел женскую руку, высунувшуюся из собачьей будки. Он оторопел. Из будки высунулась и девичья голова. Ваня тут же узнал Матрёну. Держа одной рукой Ваню за колено, палец другой она приложила к своим губам. Это было так неожиданно и необычно, что Ваня подумал, что спит. Он стоял, глядя на девку. Матрёна тем временем осторожно вылезла из будки, встала перед ним и приложила свой палец уже к его губам, в уголке которых торчала самокрутка. Затем взяла его за руку и потянула в сторону. Он повиновался. Они зашли за дровяную кладню с навесом и остановились.
— Не шуми, не то прослышат, — шепнула Матрёна и вдруг попросила совсем неожиданное: — Дашь покурить?
И сама вытянула самокрутку из Ваниных губ, затянулась и выпустила дым в сторону. Оказавшись в полосе лунного света, дым заклубился и высветился. Матрёна снова затянулась.
— А чего ты… в будке этой? — произнёс Ваня.
— Третью ночь тута прячусь.
— Зачем?
— Подслушать, как Полинка с хахелем своим милуется. Ох, люблю покурить-то… благодарствуй…
Ваня молча смотрел на Матрёну. Всё действительно было похоже на сон. И лицо её в тени навеса было совсем другим, взрослым, осмысленным и даже привлекательным. Матрёна, докурив самокрутку, кинула её на землю и наступила своей босой ступнёй.
— Хочешь послухать, как они милуются?
— Ну… — замялся Ваня.
— Пошли, — она схватила его за руку и повела за сенник.
— Токмо тихо! — шепнула она ему в самое ухо.
Они встали за дощатой стеной сарая. Оттуда, сквозь сено, послышались слабые женские стоны.
— Вот так кажную ночь! — шепнула Матрёна. — Елозит Климка хозяеву жёнку, пока муж дрыхнет.
Ваня равнодушно послушал и вдруг зевнул. От происходящего и с усталости после вечера его потянуло в сон.
— А чего ты… в этой будке? — снова спросил он, всматриваясь в незнакомое, меняющееся в темноте лицо Матрёны.
— А там хорошо. И не догадается никто.
Женщина в сарае глухо вскрикнула.
— Во, во как её пробирает! — рассмеялась Матрёна и пихнула Ваню. — А ты с девками ышшо не баловался?
— Не-а.
— Я тоже ышшо под парнем не лежала, — вздохнула она. — Они меня чураются, обходят.
— Чего?
— А ничаво! В рванину одета, фасону нет.
— А ты здешняя?