Авдотья неслышными шагами подкралась к девке и встала у неё за спиной. Та подслушивала, прижав ухо к доскам сенника. Женщина стонала, вскрикивала, снова стонала. И по этим стонам и вскрикам Авдотья вдруг ясно поняла, что никогда не сможет зарубить этих двух, которые сейчас там, внутри, на сеновале, потому что недавно сама так же стонала и вскрикивала. Сердце билось, билось у неё в груди, отдавая в виски и в глаза.
«Что-то делать, что-то делать, что-то делать», — стучало сердце.
И Дуня поняла, что надо делать.
Она размахнулась и ударила девку обухом топора по голове. Та стукнулась лбом о доски и осела наземь. Дуня ощупала её платье, но не нашла того, что искала.
«У него!» — вспыхнуло в голове.
Она неслышно побежала за парнем, обошла сенник и увидела его, стоящего спиной к ней в лунном свете и закуривающего. Подкравшись, она так же размахнулась и ударила его обухом по затылку. Парень упал как подкошенный. Отбросив топор, она перевернула парня на спину. Лицо его было ей совсем незнакомо. Обшарив его карманы, она нашла коробку спичек, схватила, зажала в кулак и побежала к воротам сенника. Взявшись за створу, потянула осторожно, ожидая скрипа, Но Полина сама смазала петли этих ворот, чтобы те не скрипели ночью. Бесшумно Дуня вошла внутрь. Сарай доверху был забит сеном. Только возле ворот осталось немного свободного места, а наверх, на сеновал, вела приставная лестница. Дуня прислушалась. Наверху было тихо — ни стонов, ни вскриков, ни разговоров. Любовники, насытившись друг другом, впали в забытьё и лежали там в темноте рядом, обнявшись. Постояв и послушав биение своего сердца, Дуня разжала кулак с коробкой, достала спичку, чиркнула. Та сразу загорелась, осветив всё — сено, лестницу, дощатый щелястый пол. Дуня поднесла спичку к сену. Огонь скользнул на сухие травинки, исчез в сене, оно сразу задымило белым, и Дуне показалось, что огонь погас, стало темно; но тут же пламя вышло из сена, ожило, вспыхнуло, потянулось вверх, побежало, потрескивая; белый, как молоко, дым заструился вверх, исчезая в темноте. Огонь вспыхнул ярче, пополз по сену, вытягиваясь языками, и Дуня отступила назад, чувствуя уже тепло огня. Наверху по-прежнему было тихо. Горящее сено затрещало. Пламя пошло выше по сену, ярче, сильней.
— Гори! — прошептали её губы, и она подняла глаза туда, где под крышей в темноте исчезал дым. Ей вдруг захотелось увидеть там лицо Клима. Но наверху были только дым и темнота, его глотающая.
Дуня вышла из сенного сарая. И чуть не столкнулась с Вариным. Большой, грузный, в белом исподнем, с револьвером в руке, он стоял перед ней. В доме у кабатчика о связи его жены с Климом знали уже двое — бабка Маша, видавшая их ночью, и половой Иван. Говорливую бабку Машу Полина подкупила тремя целковыми, чтоб молчала, чем та сразу похвасталась перед Иваном, выдав тем самым Полину. Тот ждал два дня денег от Полины и, не дождавшись, не стал доносить на неё, а просто растолкал спящего Варина со словами: «Хозяин, кто-то в сеннике шалит». Варин, крепко выпивший после удачного представленьица калеки и сороки, с трудом встал, достал из комода револьвер и пошёл к сараю. Его испитое, красное и широкое лицо показалось Дуне медным котлом.
— Ты чего тут делаешь? — спросил этот котёл неприятным голосом Варина.
Но в пьяных глазах его отразилось пламя сквозь проём в воротах. Дуня бросила коробку со спичками и кинулась прочь.
— Ах ты… — выдохнул Варин.
— Зажгла? — высоко и как бы вопросительно выкрикнул половой, стоявший позади Варина с ножом в руке, и указал этим ножом в убегающую, словно останавливая её.
Варин выстрелил в Дуню. Её ударило в спину, словно палкой, и она упала. Захотела встать, но палка, видимо, впилась ей в лопатку, и стало больно и тяжело. Она приподнялась, встала, но, пройдя несколько шагов, снова упала и заметила, что падает рядом с тем парнем, которого ударила обухом. Ей стало тяжко дышать, и палка, палка в лопатке полезла вдруг в Дуню глубже и глубже, будто становясь железной змеей, а Дуня всегда не любила змей и, когда попадались, старалась убить их, как дважды вилами, когда трясли и убирали сено, вилами этим летом убила чёрную змею, свернувшуюся под валком, а батрак Борислав тогда сказал ей, что это уж, он не укусит, только яйца куриные глотает…
Дуня потеряла сознание.
На сеновале первым очнулся от забытья Клим. Стало душно от дыма, снизу светило прерывисто, сполохи ожили на досках.
— Полина, горим! — Клим стал расталкивать любовницу.
Рядом внизу раздались крики и выстрел. Полина очнулась. Они кинулись по сену к лестнице, но пламя уж охватило весь скат сена, и языки его заплясали в воздухе перед любовниками. Клим понял, что по лестнице вниз уже не слезть.
— Прыгать надо! — крикнул он, задыхаясь в дыму. — Пошла!
Он схватил Полину за плечи, толкая вперёд, но она отшатнулась от пламени, вывернулась сильным телом, закашлялась:
— Ох, лихо!
Клим выругался и решил первым прыгнуть, вошёл в языки пламени, примериваясь, но внизу увидел Варина. Варин, распахнув с Иваном ворота сенника, заревел:
— Пож-а-а-ар!!