— Баронесса фон Радхофф, — забормотал Храповилов, переводя дыхание и с трудом приходя в себя. — Этот суд я надолго запомнил. Ночная порубка! Её вовсе не было! Как же-с? Лес свалили загодя, по срубам Федька наш определил, иск был подстроен её крестником, дознаватель подкуплен, но судья, судья оказался честным человеком, Господь вразумил его, я полностью оправдан, полностью! Но эта… эта Покревская!
Он угрожающе вскинул трость, гневно раздувая ноздри своего орлиного носа. И тут же вспомнил другое:
— Рваный вексель! Омерзительный навет! Мы же всё тогда уладили, обо всём договорились! Откуда он вылез, этот Scheißkugel? Каков негодяй?! Как всё вместе это… словно подстроено заранее! Заговор?! Они все сговорились против меня?!
— Стой спокойно! — повысил голос подросток, продолжая заниматься лицом Храповилова.
— А как она посмела?! Да, я однажды понюхал ноги её отходящей ко Господу маменьки, но я же испросил её дозволения! Как же-с? Она же либертарианка, femme progressiste! Я искренне, сердечно обратился к ней как исследователь, как естествоиспытатель, как мыслящая монада, я хотел знать, как пахнет frontière de la mort! Что же в этом постыдного?! Я что, унизил этим её мать? Старушку к тому моменту уже причастили… а эти пятьсот шестьдесят рублей?! Какой неслыханный, подлый навет!
— Ты чист, — пробормотал подросток, оглядев его лицо и пряча платок.
— Да, я чист! — выкрикнул Храповилов так, что прохожие стали оборачиваться, оглядываясь на него.
— Пойдём отсюда, на нас смотрят, — подросток взял Аристарха Лукьяновича под руку.
Они пошли по Невскому. Но Храповилов продолжал возбуждённо говорить:
— У нас с мадам Покревской были совершенно доверительные отношения, одна компания, одни убеждения, даже в некотором роде философский салон единомышленников образовался, мы читали Шопенгауэра, спорили, даже дружили, она казалась мне умной, достойной женщиной, но потом некая трещина пролегла, но, дорогой мой папенька, я не могу, не мо-гу просто дружить с женщинами! А она желала большего, явно желала, даже жаждала, но я, при всей моей любви к женскому началу, не мог себе позволить перейти черту, она не вызывала у меня интимных чувств-с, pardonnez-moi, вы изволили её сейчас видеть, это суровая дама ума, там не на что руку положить, везде железо, философия, так сказать, à la naturelle, холодный скрежет тезисов и антитезисов, я же ценю в женщине нежность души и податливость форм, я деликатно отказал ей, тем более что у меня в то время были два чрезвычайно бурных романа, не до железа, друг мой, совсем не до умного железа!
Он громко рассмеялся, как бы сразу сбрасывая с себя всю тягость произошедшего скандала, остановился и взглянул в небо, где промеж серых облаков показалось солнце.
— Солнышко! — воскликнул он. — Bon signe! Постойте, папенька, мы что-то забыли… Что же мы забыли?
— В четыре обед у маменьки, — напомнил подросток.
— Это я помню прекрасно. Что-то ещё! Важное! Ах, этот чертов эксцесс… Я забыл про что-то важное, нужное…
Храповилов прижал серебряный набалдашник трости к своим губам, вспоминая. И прошедшая мимо дама напомнила ему то, о чём временно позабылось.
— Хромоножка! — воскликнул он, взмахивая тростью. — Как же-с?
Он достал часы, глянул и заторопился, схватил подростка под руку:
— Двенадцать минут! Папенька! Пойдёмте, пойдёмте!
В нумерах братьев Свешниковых, считавшихся одними из самых дешёвых и неуютных на Невском проспекте и уже довольно известных Аристарху Лукьяновичу, было сумрачно, пахло табаком, старой мебелью и берлинской жидкостью от клопов. Быстро взяв комнату, Храповилов предупредил консьержа о хромой девушке, чтобы тот проводил её к нему, а подростка усадил на протёртый диван в прихожей зале на втором этаже, заказав ему лимонаду и указав тростью на дверь его комнаты, бывшей второй в совсем не освещённом, сумрачном коридоре. Едва Храповилов исчез в комнате, а подросток, расположившись, пригубил лимонад, снизу по лестнице поднялась хромая девушка. Своим мучнистым лицом с водянистыми глазами она стала обводить невзрачное, душное и прокуренное помещение прихожей, но подросток помог ей, подсказав нумер комнаты.
Кивнув ему в благодарность капором, девушка, подхрамывая, подошла к нужной двери и постучала. Дверь тут же отворилась, и раздался голос Храповилова:
— Прошу вас, радость моя!
Девушка скрылась за дверью. В коридоре стало тихо, подросток неторопливо, маленькими глотками отпивал лимонада, ставя стакан на круглый столик с потрескавшейся лакировкой, но не успел он ополовинить стакан, как в глубине нумеров глухо раздалось:
— Папенька!
Не удивившись знакомому голосу и более не прислушиваясь, юноша встал и вошёл в ту самую дверь. В тесной комнате, совсем затемнённой из-за сильно сдвинутых штор, он различил лежащих на кровати голых Храповилова и девушку.
— Папенька, направьте! — глухо и умоляюще проговорил Храповилов, не поворачиваясь к вошедшему.
Подросток приблизился к лежащим, протянул руку и сделал то, о чём попросил его Аристарх Лукьянович.