Так проговорил господин более чем средних лет и более чем среднего роста, худощавой, жилистой комплекции, впрочем, с заметным уже животом, с породистым, хоть и уже несколько потасканным лицом, с гордым орлиным носом, одетый так, как одевались столичные щёголи лет тридцать тому, в короткополом сером поношенном, английского покроя пальто, но в идеально новом цилиндре, с тростью в длинных руках, обтянутых тёмно-синими перчатками; театрально взмахнув тростью, он сделал вид, что припадает на колено, и не очень изящно исполнил нечто вроде реверанса перед своим юным спутником — подростком в сизой шинели, по покрою похожей на шинели гимназистов, и мерлушковой зимней шапке. Подросток же, никак не отреагировав на подобную театральность, продолжал идти с господином рядом по Невскому проспекту.
Дело происходило поздней осенью, в первом часу пополудни, в сырую, ветреную, бесснежную ещё погоду, которую старые петербуржские чиновники называют скверь, молодые —
Господина звали Аристарх Лукьянович Храповилов, он был вдовцом, некогда богатым, но разорившимся, промотавшимся и проигравшимся помещиком ушедшей угрюмой эпохи, никогда нигде и никем не служившим, впрочем, до разорения своего кое-что успевшим приобрести в столице, а именно — приличную квартиру на Васильевском острове, где он и проживал со своей слабоумной сестрой и старой, желчной маменькой.
— Ты продолжаешь паясничать, — заговорил подросток, не глядя на Храповилова, с тем равнодушием, по которому было ясно, что такая театральщина случается между ними не впервой и уже никого из них не удивляет. — Меня не только Борис Иванович предупреждал, но и Феоктистова. А от неё правда на эту тему весьма дорога, Аристарх.
— Феоктистова! Мерзавка! Ах! — воскликнул Храповилов, вскидывая трость вверх, словно тамбурмажор на балу. — Подняла мою белокурую на зубок! Старой перечнице завидно стало, что мамзель распинают по ночам, а её давно уж нет! У неё в промежности — мох и мокрицы ещё с крымской кампании, когда она маркитанткой подвизалась в полку у Шиловского, да, видать, это дельце не шибко выгорело, вернулась без капиталов, как же-с! Скверно поработала avec ton pubis, проказница, скверно поработала-с!
— Тебе приятно мерзости говорить, — заметил его спутник, щурясь от ветра.
— Папенька, мне приятно вам говорить правду-с! — почти выкрикнул Храповилов с такой обидой, что, казалось, сейчас разрыдается.
Но молодой человек не только не остановился, но даже не оборотил к нему своего спокойного лица; в лице этом при правильных, ещё даже не юношеских, а детских чертах было что-то глубоко взрослое, затаённое, даже суровое и поэтому невыразимое, как случается у людей, рано перенёсших тяжёлую болезнь или тяжёлое детство, отчего подросток казался сильно старше своих лет. На пересечении Невского с Большой Морской пара поравнялась с хромой девушкой в капоре, в резиновом плаще вповерх тёмно-зелёного платья и с корзинкой в руке. Лицо девушки ничем особым не отличалось; по всему виду она была из прислуги.
— Хроменькая! — прошептал Храповилов, оборачиваясь на прошедшую мимо девушку. — Папенька, бесценный мой, Дозвольте!
— Тебе сегодня ещё предстоит Ассамблея, — спокойно ответил подросток.
— Так что ж с того?! Ассамблея единоличному романтизму не помеха! Дорогой мой, ваш сынок жаждет разнообразных удовольствий, дозвольте же, умоляю, умоляю! — скрестив руки с тростью на груди, Аристарх Лукьянович согнулся в поклоне, чуть не роняя свой новый цилиндр.
— Дозволяю, — бесстрастно ответил подросток, замедляя шаг.
— Merci, grand merci! — воскликнул Храповилов, поцеловал плечо сизой шинели подростка и кинулся за уходящей хромоножкой.
Подросток повернулся и побрёл за ним. Храповилов зашёл навстречу девушке, снял цилиндр свой и склонил плешиватую голову.
— Сударыня, позвольте представиться, Аристарх Лукьянович Храповилов, театрал, помещик и admirateur вашей красоты!
Девушка остановилась, беря корзинку в обе руки и прижимая её к животу, словно опасаясь за её содержимое.
— Ваш образ, сударыня, не может оставить меня равнодушным ни на минуту, ни на мгновенье! Вы очаровательны, неповторимы, посему я имею честь пригласить вас к Вольфу на чашку шоколаду, что в такую ненастную погоду укрепит ваше драгоценное здоровьице и сделает вас ещё более неотразимой!
Лицо девушки, местное, северное, бледно-мучнистое, не выразило ни испуга, ни удивления; прижав к животу корзинку, она смотрела на Храповилова как на господскую карету, перегородившую ей путь.
— Шоколадцу-с! — произнёс Храповилов, вытягивая свои сухие, как бы вечно обветренные и вечно жаждущие губы.
Недолго оглядев его своими водянистыми, слегка выпученными глазами, девушка ответила:
— Благодарствуйте, но нам надобно воротиться вовремя.
— Ах, неотразимая, полчаса не нарушат сильно ваших попечений!
— Нам опаздывать строго заказано.