— Он со мной, всегда со мной, — проговорила она твёрдо. — Знавала я художников, даже акварельки покупала у них. Они совсем другие.
— Маменька, но послушайте… заговорщики?! Это просто смешно! Вы судите по одежде? Художники, ежели они не Карл фон Брюллофф, не маринист Гайвазов, одеты небогато и одеты… художественно! А как же-с? Искусство, вечные ценности, свободные нравы, liberté!
— Я не на одежду смотрела, Ариша, а в глаза им, этим двум твоим знакомым. И глаза их мне очень не понравились.
— Маменька, есть люди с пренеприятнейшими глазами, хотя в душе — добряки. Фатеев, например, вам известный. Очень странный, непонятный взгляд у него, что-то инфернальное, вампирическое! А какая широкая душа!
— Оставь Фатеева. Эти двое смотрели так, словно мир хотят сотрясти. Зло смотрели. Зло в них сидит, Ариша. А ты у нас душа доверчивая. Ведь доверчив он, правда? — спросила она подростка.
— В чём-то — весьма, — согласился тот.
— Маменька, папенька! — Аристарх Лукьянович прижал руки к груди, собираясь оправдываться, но она сделала ему запретительный знак своей сухопарой ладонью.
— Нынче политических процессов много стало. Революции государь наш боится, и правильно делает, правильно. Судят заговорщиков, а вместе с ними — и невиновных или мало виновных, которые вот так по доверчивости в их сети попадают и запутываются. Вот я о чём, Ариша. О доверчивости твоей и о твоём волшебном кристалле. Не хочется мне, чтобы волшебный кристалл твой по доверчивости твоей в сети опасной запутался. А там ведь — каторга! Слово-то уж само по себе страшное, а уж что там, в Сибири… ещё страшнее, знаю я, слыхала. Брось ты этих знакомых, послушай меня. Сердце матери видит многое, вспомни сон Богородицы.
Она перекрестилась.
За столом повисла тишина. Когда тихий ангел пролетел над этим столом, Аристарх Лукьянович вздохнул и произнёс с твёрдостью в голосе:
— Маменька, обещаю вам, что я порву знакомство с этими людьми.
К семи часам Храповилов и подросток отправились в так называемую «Банную ассамблею». Это было особенное отделение Воронинских бань в Фонарном переулке на Мойке, уже года полтора как арендованное у купца Воронина компанией отставных друзей-вояк и обустроенное на турецкий манер (может — кто знает — потому что все они побывали именно на Крымской войне, где и крепко передружились) и для особых удовольствий, посему закрытое для посторонних людей, вроде клуба по исключительным интересам. Компания была тесной и тёплой во всех смыслах, как случается между теми, кто в одно и то же время понюхал пороху, заглянул в глаза смерти, посылая против неё своих солдат да и сам подставляясь, вернулся живым, да ещё и в новых чинах. Банную ассамблею основали трое генералов — Шиловский, фон Корб и Аракелов, — бригадир Буров и полковник Филипповский. Все они, выйдя в отставку каждый в своё время, за исключением Филипповского, были людьми порядочно обеспеченными; самым богатым из них был Шиловский, доживающий свою генеральскую жизнь в капитальном доме на Садовой; фон Корб, крещённый в православие немец и истовый служака, потерявший на бастионах в Крыму руку, имел небольшой домик у Пяти углов, Аракелов проживал в своей деревне в Тверской губернии, бывая в столице наездами. Все пятеро считались безсупругими: кто овдовел рано, кто похоронил свою незабвенную недавно, а кто-то просто выгнал её с детьми «к мамаше в Орёл» и считал себя полноценным холостяком. В чью голову пришла идея Ассамблеи? Голова эта оказалась коллективной и выросла в роковой момент обороны Севастополя, в августе, когда всем стало ясно окончательно, что спасения от напора врага нет и быть не может, поражение и отступление неминуемы и потери во время его могут стать нешуточными — французские прощальные ядра и пули не пощадят ни рядовых, ни офицеров. Все пятеро, тогда ещё совсем не генералы, только один Шиловский был в ту пору полковником, выпив водки и местного портера, выпив брудершафт и поклявшись в вечной дружбе, поклялись также, что ежели выйдут из Крымской кампании живыми, то устроят себе такую жизнь, что все прошлые их жизни померкнут рядом с новой. И на вопрос дотошного фон Корба, какой именно жизнью должны будут зажить они, ответил Шиловский:
— Мы, брат, заживём новыми Неронами!