Действо продолжалось, генералы менялись девушками, Шиловского охаживали розгами, Аракелов, поставив одну девушку в «позу лани», требовал, чтобы другая «атаковала с тыла» — то есть пихала сзади его своим телом, усиливая и обостряя процесс соития. И несколько раз за вечер слышал подросток от Аристарха Лукьяновича знакомое: «Папенька, направьте!»
Наконец, когда мужчины полностью обессилели, девушки окатили их тёплой водою, обернули простынями, усадили на выступ, а сами с заслуженными бокалами шампанского уселись на пол у их ног, как одалиски; была также принесена гитара из предбанника. Аракелов взял её, поднастроил, затеребил струны и запел приятным баритоном:
Уставшие, измождённые «райской жизнью» и метанием липких ядер генералы и Храповилов слушали его, с облегчением прикладываясь к холодным бокалам; девушки внизу, у их ног, перешёптывались о своём и тихо чокались, выпивая, отчего этот слабый перезвон смешивался со звоном струн. Аракелов хорошо пел и играл; в своём артиллерийском полку он был со своей гитарой душой компании, хотя и не слыл остряком и рассказчиком, да и в карты ему не везло; острили, выигрывали и рассказывали истории другие офицеры, например, блистательный штабс-капитан Воронцов, а он лишь пел и играл, причём всегда песни про гусаров. Когда же сослуживцы спрашивали его насчёт хоть единой песни про артиллеристов, он отвечал одно и то же:
— Братцы, про бомбометание пока не сочинилось.
Спев подряд три гусарские песни, он громко запел всеми любимую:
Во время этой песенки генералы принялись щипать девушек за груди и плечи, те со смехом отбивались от «патрициев», прыская в них изо рта шампанским. Особенно усердствовал в щипках за «места потаённыя» Шиловский, нарочито рыча при этом и корча грозные рожи, напоминающие китайских демонов из чайных лавок. Веселье кончилось вместе со скабрёзной песенкой, и Аракелов, сделав серьёзное и значительное лицо, возвёл глаза к сводчатому потолку и затянул грустное, уже своё:
В это время Ляля встала и с бокалом в руке подошла к сидящему чуть поодаль подростку.
— Вы снова загрустили, mon général! — произнесла она. Как жаль, что мы вам не интересны.
Подросток взглянул на неё. Голубоглазая, русокудрая Ляля была дивно хороша и красотой, статностью своею превосходила остальных девушек; впрочем, превосходила и не только внешностью, но и притягательным необычным голосом, который проистекал как бы из глубины её молодой груди, как у певиц, заставляя вспоминать оперные действа. Она говорила спокойно, растягивая слова, всегда с полуулыбкой, и в голосе её было что-то завораживающее, что сразу пленяло.
— Отчего же вы отказываетесь от нашей нежности? — спросила она, присаживаясь рядом с подростком. — Вам по возрасту уже пора отведать женских прелестей.
— Не трать время зря! — громко посоветовал ей Храповилов.
Подросток молчал. Ляля вдруг приложила губы к уху подростка и прошептала серьёзно:
— Мне непременно надобно с вами увидеться и поговорить. Это чрезвычайно важно для меня.
Подросток хотел ей ответить, но она, продолжая улыбаться, скосила глаза на остальных, давая ему понять, что говорит с ним тайно.
— Я всегда занят моим сыном, — негромко ответил подросток.
— Когда же вы свободны?
— Пожалуй, только по ночам, когда он спит.
Она задумалась, пригубливая шампанское. Аракелов пел и пел свою тоскливую песню, которой далеко не все «Нероны» были рады.
— Нынче в полночь на Аничковом мосту? — спросила она.
— Если он заснёт поздно, я могу опоздать, — ответил подросток.
— Я дождусь вас, не беспокойтесь, — произнесла она полушёпотом, встала и уже громко, для всех протянула своим грудным голосом: — Ах, как жаль!
Как уж случалось не раз после Ассамблеи, Храповилов и подросток не поехали ночевать домой к себе на Васильевский, а отправились к Шиловскому, жившему совсем неподалёку на Садовой в своём большом доме и всегда приглашавшему Храповилова «разделить холостяцкий уют». Закусив, выпив рому и даже сыграв партию на бильярде с хозяином, удовлетворённый и уставший Аристарх Лукьянович завалился спать, Шиловский также удалился к себе в спальню. Подросток, дождавшись, когда напольные часы в гостиной кратко прозвенели без четверти двенадцать, растолкал дремавшего на своей лежанке слугу Шиловского, оделся, вышел на Садовую, свернул на Невский и направился к Аничкову мосту.