На том и порешили. При финальном сражении и отступлении ядром фон Корбу оторвало руку, а самого Шиловского посекло осколками, которые лекари потом долго и мучительно извлекали из его грузного тела. Несмотря на то что Крымская кампания была проиграна, все пятеро друзей были награждены, повышены в звании и успешно двинулись по служебной лестнице, но почти одновременно после воспоследовавших десяти лет службы все, как один, вышли в отставку. Зажить новыми Неронами сразу никому из них не удалось, разве что Аракелов отослал жену свою с тремя детьми к родителям в Орёл, сославшись на «чёрную гипохондрию», и месяца три кутил с цыганами, утешая гипохондрию шампанским и юными цыганками. Но образ Нерона, оживлённого фантазиями в том подвале, преследовал фронтовых товарищей, и как-то за ужином в клубе деловые мысли в их коллективной генеральской голове пришли в движение и отлились в слова «баня радостей земных», которые тут же превратились в Банную ассамблею. На новое предприятие скинулись соответственно средствам каждого участника, и через несколько месяцев строительных и организационных работ все пятеро генералов голыми вошли в их новый рай, мутный и влажный от турецкого мягкого пара.
Особенность этого нового парадиза заключалась в том, что в Банной ассамблее не предусматривалось банальных мыла и мочалок и вообще категорически запрещалось мыться. Кроме турецкого туманообразного пару, там ничего баню не напоминало. Но из этого белого тумана навстречу входящим генералам появлялись пятеро обитателей туманного рая — пять обнажённых девушек, отобранных друзьями с предельной тщательностью в заведении мадам Глаубтрой на Троицкой, и главное — девушек, готовых на всё в «бане радостей земных».
Естественно, Ассамблея была обустроена и существовала исключительно для райских наслаждений пяти друзей, но иногда кто-то из них мог позволить пригласить какого-нибудь хорошего знакомого. Именно таким «чрезвычайным приятелем» и стал для пятерых Аристарх Лукьянович Храповилов. С Филипповским он был дружен с детства, и для первого входа это многое решило. Для второго входа помог образ его героического деда-семёновца, о бурной жизни которого Храповилов мог говорить часами. В отличие от других посторонних гостей, промелькнувших раз-другой в Ассамблее, Аристарх Лукьянович сделался уже прочно шестым обитателем влажного рая, и постоянную дорогу сюда проложил себе он сам, без родственников и протекций, своим романтическим характером и неиссякаемой любовью к женским телам. Его речи о гедонистическом романтизме, о мире как воле и представлении, о женской
В восьмом часу ввечеру они с подростком, раздевшись в предбаннике, вошли в туманное тёплое пространство Ассамблеи. Генералы уже восседали голыми на кафельных выступах с бокалами в руках, бутылка шампанского стояла в ведёрке со льдом.
— Ба! Аристарх! — воскликнул Шиловский — грузный, полный, пятидесятишестилетний господин с властным, брылястым, бритым лицом, со складчатым жирным телом, уже намокшим и заблестевшим от пару.
В Ассамблее все были на «ты» и звали друг друга исключительно по имени.
— Bonsoir, messieurs! — громко приветствовал всех Храповилов.
Ему ответили, Буров сразу наполнил два бокала шампанским и протянул прибывшим. Наличие слуг в райском действе не предполагалось, бутылки откупоривал Буров — коренастый, мускулистый, хоть и пополневший по возрасту господин, малоразговорчивый и с как бы стёртым от былого militariste усердия усатым лицом.
— Quorum, господа! — воскликнул приветливый лицом Аракелов, также усатый, кудрявый, с проседью и телосложением похожий на Бурова.
Фон Корб — самый высокий и худой из всех, лысоватый, седой, с лицом сухим и гладким, взял в свою единственную руку морскую раковину, часть их непременного райского ритуала и приподнял торжественно.
— Кому трубить? — спросил Филипповский, маленький, круглый, с таким же складчатым, как и у Шиловского, телом.
— В прошлый раз я трубил, — заметил Аракелов.