— Дай-ка мне, Генрих! — Шиловский протянул толстую руку, взял раковину и, не приподнимая своего увесистого тела с кафельного выступа, затрубил в неё. Прошло совсем немного времени, и в тумане, словно призраки, возникли пять нагих девичьих тел. Они вошли в баню из своего, девичьего предбанника, где ждали трубного гласа. Войдя, они приблизились к сидящим, сделали пикантный книксен и хором пропели: Gaudium aeternum! Это было началом генеральских радостей. Буров наполнил пять бокалов шампанским, девушки их взяли и одновременно чокнулись с генералами, хором пропев: Voluptas aeterna! Осушив бокалы, они уселись на колени пятерым основателям Ассамблеи и принялись их целовать.
Храповилов и подросток сидели рядом со всеми.
— Пора бы подумать и о шестой нимфе! — с обидчивой насмешкой воскликнул Храповилов, но никто из генералов не ответил ему ввиду занятости ртов.
Подросток, сидевший, как и все, голым, заложив ногу на ногу, потягивая из бокала, смотрел на происходящее по-прежнему своим спокойным и как бы равнодушным взглядом, не выражая лицом ни удивления, ни заинтересованности.
Девушки, целующие генералов, были юны и прелестны, каждая по-своему; Адель, Ляля, Зизи, Соня и Надира имели приблизительно одинаковый возраст — до двадцати лет и похожее стройное, чисто девичье телосложение, за исключением Сони, полной девушки с большой грудью и заметными, уже совсем бабьими телесами. Их поцелуи и объятия подействовали на генералов, у которых произошло естественное воздымание плоти, и каждый стал пристраиваться к своей нимфе по-своему — кто спереди, кто сзади, а тучный Шиловский увлёк пухлую Соню на приуготовленную заранее специально для него циновку в уголке и навалился на девушку всей своею массою. Аристарх Лукьянович смотрел на это с явной завистью, но сдерживал себя, потягивая из бокала и с достоинством задирая нос; его плоть тоже восстала и требовала утешения.
— Надобно послать депешу из департамента генералам по поводу шестой нимфы! — нервно пошутил он.
Генералы были опытными любителями райских банных радостей, поэтому Храповилову пришлось подождать. Наконец Аракелов, оприходовавший Лялю, как он выражался, «в позе лани», задрожал седоватыми и уже совсем мокрыми от пару и собственного поту кудряшками и стал бормотать что-то ему одному понятное. Аристарх Лукьянович тут же поставил бокал и вскочил, приготовившись. Вскоре Аракелов, тяжело дыша, уступил ему место, и Ляля, полуобернувшись, сказала:
— S'il vous plaît, mon général!
Храповилов тут же подошёл, чтобы сделаться её оленем, на ходу обращаясь к подростку:
— Папенька, направьте!
Подросток подошёл и направил; Аристарх Лукьянович обхватил нетерпеливо сзади прелестную Лялю и предался наслаждению. Вторым изнемог и застонал Филипповский, потом Буров прорычал finita! и задёргался мускулистым, намокшим телом на Адели. Фон Корб же по-немецки сосредоточенно и нерасточительно трудился над Зизи, и его гладкое лицо ничего особого не выражало.
Едва Шиловский краем глаза заметил, что некоторые друзья его уже метнули первое ядро, он забормотал призывно и просительно:
— Ата-та! Ата-та!