Это был сигнал, знакомый уже всем собравшимся. Шиловского за глаза ещё до Крымской кампании офицеры-сослуживцы прозвали «полковник Атата» из его любви к экзекуциям шпицрутенами. Полковник со всей серьёзностью относился к наказаниям и проводил их в своём полку со всею строгостью и с полнейшим соблюдением ритуала. Провинившегося солдата, обнажённого по пояс, привязывали за руки к двум ружейным прикладам, и двое солдат вели его сквозь сотню выстроившихся в две шеренги солдат со шпицрутенами в руках. Эти шпицрутены немного отличались от полагающихся по уставу, в этом было самовольство Шиловского. По уставу шпицрутены нарезались из ивняка и толщиною должны быть такой, чтобы три прута влезали в ствол солдатского ружья. Шиловскому такая толщина показалась архимизерной и недостаточной для полноценного наказания. «Такой прут до совести преступника не пробьёт!» — сообщил он подчинённым и приказал резать пруты потолще и не из ивняка, а из орешника. Была создана команда резальщиков шпицрутенов, которая должна была отыскать нужные заросли орешника и нарезать сто прутов толщиной в указательный палец Шиловского. Деревянный эталон пальца полковника командир команды резальщиков, фельдфебель Исаев, носил всегда с собой, как ключ от государственного кабинета-хранилища, где лежат в виде драгоценных золотых слитков военные звания, в том числе и звание подпоручика. Такой прут один помещался в дуле ружья, и Шиловского это воодушевляло. Под барабанный бой сотня наносила по спине солдату сто ударов ореховыми шпицрутенами. Это было минимальным, самым гуманным наказанием. Сильно провинившихся, как, например, злостных воров или дерзителей начальству, водили через роту по пять-шесть раз, а случалось, что особо провинившиеся, как дезертиры, получали и тысячу ударов. После трёхразового проведения сквозь строй приговорённый, как правило, уже не мог сам идти, и двое его сослуживцев, ставших ангелами истязания, просто волокли его сквозь строй на ружьях. Пятьсот ударов сдирали кожу со спины несчастного, а принявший тысячу шпицрутенов представлял собой ужасное зрелище — кровавое мясо клочьями слезало с костей спины, после чего бездыханного солдата несли не в лазарет, а на полковое кладбище.
Когда сотня, куда Шиловский отбирал самых рослых и сильных солдат своего полка, выстраивалась в две шеренги для проведения экзекуции, Шиловский прохаживался вдоль, заложив руки за спину, и выкрикивал:
— Répéter! Répéter!
Экзекуторы должны были со свистом и всей силою рассекать воздух шпицрутенами, готовясь к процессу наказания, а в это время приговорённого здесь же обнажали, а руки его привязывали к ружьям. Этот зловещий свист ореховых прутьев Шиловский уважал; в его сознании выстраивалась пирамида важного государственного дела — наказания за преступление, в котором он ощущал себя рукою государя, сиятельной вершины той пирамиды, которой полковник служил со всею преданностью.
Во время экзекуции он так же прохаживался вдоль рядов, но выкрикивал уже другое, в такт барабану:
— Ата-та! Ата-та! Ата-та!
За это словцо его и прозвали офицеры, и не только его полка, Полковник Атата. В Банной ассамблее «ата-та» Шиловского означало совсем другое, в некотором роде и буквально — противоположное полковым будням. Едва две освободившиеся девушки — Надира и Адель — услышали возглас генерала, как сразу вынули из стоящего в уголке ведёрка два нетолстых пучка размоченных берёзовых розог, опустились на колени возле трудящегося над Соней Шиловского и принялись с двух сторон сечь его по массивному заду, колыхающемуся от естественных телодвижений. Генерал застонал от удовольствия и, как североморский морж, задвигался быстрее на совершенно расплющенной его массой Соне, а потом закряхтел, замер, ухнул и громко, хоть и кратко, испустил нутряные газы, что вызвало традиционные в этом случае аплодисменты девушек.
Настонавшись на Соне, Шиловский отвалился с неё на пол, лёг на спину и пропел начальное четверостишье из «Гром победы раздавайся!». В это время из всех обитателей рая только двое ещё не завершили соитие — Храповилов и фон Корб. Завершившие приложились к шампанскому, но ненадолго — вскоре коренастому Бурову снова захотелось наслаждения, и он, уложив на циновку всё ту же Соню, погрузился в её пышные телеса. Фон Корб, завершив den Vorgang без каких-либо звуков, снял с шеи кольцо из рук обнимающей его Зизи, ссадил её с себя и налил себе шампанского. Храповилов задрожал всем своим поджарым телом, забормотал: «А как же-с? А как же-с?» и испустил протяжный стон, запрокидывая голову.
— Папенька, шампанского… — пролепетал он, отпуская талию прелестной Ляли.
Подросток наполнил ему бокал. По уставу Банной ассамблеи девушкам полагались только два бокала шампанского, в самом начале — и в конце. В промежутках между совокуплениями для подкрепления сил они пили медовую воду и пригубливали острую водку, настоянную на кайенском перце.