И в точности такую, его мать.
Красивые и мощные – живые
Тебя, по дружбе, вдаль не понесут.
Они так непокорны и строптивы,
Что сбросив наземь, до смерти забьют.
А мать и сын, что сделаны из веток,
Лишь ждут, когда их прочим предпочтут.
Они мгновенно могут измениться,
Когда ногами их поставят в пруд.
В тот миг возможно ты оторопеешь,
Ведь скакуны те будут красивей
Пасущихся, таких же чернокожих,
С блестящей гривой вороных коней.
Сейчас увидеть можно только образ.
Тому ж, кто их от чар освободит,
Они послушны будут и покорны.
И это пусть тебя не удивит.
Возьми с собой в дорогу лишь меньшого.
Шепни ему на ухо: «Мы друзья…»
И если он с тобою согласится,
Откармливай его, хотя б три дня.
Когда ж он восстановит свои силы,
То по небу, как птица понесёт.
Но без хорошей упряжи бесспорно,
Тебя конь далеко не увезёт.
Искать тебе её будет не нужно.
Конечно сбруи нет на нём сейчас.
Однако если скажешь: «Приоденься!»,
В неё он облачится в тот же час.
Сначала упряжь будет золотою,
Достойной скакуна, то не отнять.
Она прекрасна, этого не скрою,
Но красоту придётся поменять.
Вновь повтори ему: «Переоденься!»
Он должен облачиться в серебро.
Убранство будет ярким и блестящим,
Но вновь не соглашайся на него.
Остановись, как сбруя станет кожей,
Тогда спокойно на коня садись,
И он помчит тебя куда захочешь,
Легко, как ветер, поднимая ввысь.
Скакун послушно станет отзываться
На каждый, направляемый твой жест.
Не пожалей три дня для становленья,
И ты за миг доскачешь до тех мест
Куда тебе спешить бесспорно нужно.
Там от себя его освободи.
И в город необычный за собою,
Коль станешь дорожить им, не веди.
Понадобится – сам тебя отыщет,
Скажи лишь: «Конь мой верный отзовись!
Поля, леса минуя, тучи, горы,
Передо мною так, как есть явись!»
И он возникнет там, где пожелаешь.
Запомни лишь – о друге умолчи.
Похвалишься кому-то – он исчезнет.
Тогда уж понапрасну не зови».
Поверхность камня стала изменяться.
Синь тёмная вновь стала голубой.
В руках лежал обычный с виду камень,
Хоть был на самом деле не такой.
Давид убрал его в суму поглубже,
Присматриваться стал. И вот он путь –
Прямая и неброская дорожка,
Что не давала в сторону свернуть.
Как обещал ему волшебный голос,
Увидел парень лошадей «седых»,
Почти что белых, стройных и красивых,
Проследовав, однако мимо них.
Но только повернулся к ним спиною –
Услышал, что те просятся гулять.
Они заржали, им хотелось воли.
А так как он привык всем помогать,
Тотчас же к ограждению вернулся,
Преграду для седых коней открыл,
И маленький табун коней красивых
Побегать на свободе отпустил.
Они в одно мгновение исчезли,
Не оставляя от себя следа.
На небе чистом облака поплыли –
В них ощущалась лёгкая вода.
Давид продолжил путь, шагая дальше.
И вот пред ним совсем другой загон.
Где были кони яркие – гнедые,
Черны ногами, гривой и хвостом.
Проследовал сначала парень мимо,
Но сердцем вдруг услышал боль и стон
Рабов, что держат долго за решёткой.
Они просили отворить заслон.
Как в первый раз, Давид назад вернулся.
Ему их было, в самом деле, жаль.
Он растворил держащую преграду,
И те умчались вихрем быстро вдаль.
А небо в это время потемнело,
Собою обещая скорый дождь,
Подул пренеприятный сильный ветер,
Что очень был на северный похож.
Природа больше парня не ласкала.
Чтоб ни было, ему нужно идти
До третьего последнего загона,
Не жалуясь на сложности в пути.
Он поднял воротник у лёгкой куртки,
Собрался, будто сжал себя в комок,
И побежал, тем самым согреваясь,
Так быстро, как при молодости мог.
И потому последний из загонов,
Что должен повстречаться на пути,
Явился перед ним в мгновенье ока.
Тропа кончалась. Некуда идти.
Здесь лошади стояли непростые.
Все были гладко-чёрные как смоль.
Пар из ноздрей от холода и бега…
Из-под копыт бегущих шёл огонь.
Не любоваться ими было сложно,
Однако близко к ним не подойдёшь.
В них ощущалась сила неземная –
Приблизишься и точно пропадёшь!
А в самом центре статуей стояли,
Из веток тонких, контуры коней.
Они склонились, будто травку рвали,
Губами прикасаясь нежно к ней.
К ним подобраться было невозможно,
Зайдя, как гость желанный – просто так.
Вокруг них кони прыгали нервозно.
Такие не подпустят и на шаг.
И даже если б чудо-вороные
На волю не просились у него,
Открыть ворота, чтоб те убежали,
В то время было правильней всего.
Давид проделал это, не подумав,
Откуда появлялись облака,
И есть ли у красивейших владелец?
А он ведь был у них наверняка!
Раз так, то он, бесспорно, недоволен,
Что кто-то его живность распустил,
Тем более что данные деянья
Он совершать Давида не просил.
Из-за того, что собственник лошадок,
Был чародеем, кажется, притом,
Воздушное пространство потемнело,
И в вышине раздался страшный гром!
С ним молнии, как змеи заметались,
Грозя ужалить насмерть, иль убить.
Растительность под ветром преклонилась,
Боясь обратно тело распрямить.
В том месте находиться стало страшно,
Но юноша шагнул ногой в загон.
Он не хотел терять напрасно время,
Ведь видел цель, зачем сюда пришёл.
Раздался голос: «Что же ты наделал?
Ведь кони мои вовсе непросты.
Таким нельзя резвиться на свободе.
Запомни: исправлять всё будешь ты!»
Давид смотрел, но никого не видел,
Лишь чувствовал присутствие того,
Кто обладал мистическою силой,
