Поют русалки, как вода в реке течёт. И вот уже, кроме песни той, больше ничего не слышит Никита. Зачаровывают глазами колдовскими, манят обещаниями сладостными, да красотой своей, чуть было в объятия девицам не кинулся царевич. Только почувствовал, вдруг, укол в самое сердце. Схватился за грудь и достал из кармана, платочек заветный. Спала тут же пелена с разума и распознал он сущность русалочью, замысел их коварный. Затуманить хотят водянки разум его и утянуть на дно. Не бывать этому. Так подумал Никита и заткнул уши руками. А русалки всё поют, вглубь души его проникнуть хотят.
— Ты, забудь былые дни,
Не веди им счёт.
Воспоминания твои
Смоет зелень вод.
Позабудешь навсегда,
Всё что было впредь.
Будет новая звезда
Над тобой гореть.
Стал тогда царевич дом свой родной вспоминать, лица матушки и отца, и братьев своих и даже их жён. А особенно Алёнку, купеческую дочку. Вспомнил синь глаз её, и румянец, и золото волос, словно пшеничные поля. Так хорошо стало на душе, даже чувствовал Никита лёгкое прикосновение нежных рук. Но разум заставил очнуться. Никита открыл глаза. Одна из русалок держала его запястье и тянула к себе. Дёрнулся Никита, но тщетно. Уж больно крепка хватка её оказалась и страх обуял до последней клеточки, глядя в ледяные глаза русалочьи. Одно желание осталось — кричать. Маму прозвать или папу. Но стыд ударил в виски и отбросил оторопь царевич. Хлестанул русалку по руке, да как закричит:
— Я сейчас Лешу позову!
Осеклись русалки, успокоились и зашипели:
— Леш-ша, Леш-ша! — повторяли они, но страха в них Никита не увидел, наоборот, как будто нравился им Леша. Не знал, что делать Никита. А русалки всё тянули руки к нему, да пели:
— Будет счастье через край
Извилистой реки,
Но держи, не отпускай,
Ты моей руки.
Крепко-накрепко держись,
И отныне, знай,
Будет бесконечной жизнь,
Будет вечный рай!
Слушал Никита песнопения русалочьи, зевал, но не верил обещаниям их, уж больно сладкие они были, не может в жизни такого быть, а смерть ему не нужна. Ничего не оставалось, плыл он по течению, да по рукам русалок хлестал, да Лешу поминал. Стонали они, шипели, морщились, но не оставляли попыток коснуться царевича. Наконец, забрезжил свет у кромки земли. Заволновались русалки, чаще под воду уходить стали. Видно, ненавистный был для них солнечный свет. Расплылись по сторонам, и друг за другом пропадали в омуте своём. Одна только осталась, наверное, надеялась на что-то. Да, только не спасовал царевич, солнечный свет уверенность ему дал. Схватил, теперь, он её за руку крепко и не отпускает. Ощетинилась русалка, и куда только красота подевалась! Лицом в чудовище превратилась, клыки изо рта торчат, шипит, хвостом бьёт о воду, вырваться пытается. Но не тут-то было.
— Ты, что же это чертовка, шест у меня отняла! Теперь, давай, сама тащи плот к берегу, да поскорее, пока солнце окончательно тебя не спалило.
Послушалась русалка, смотрит на Никиту обиженно, да всё шепчет:
— Леш-ша, Леш-ша. — и тянет плот к берегу.
— Леша, Леша. — вторит ей Никита.
Только уткнулся плот в берег, махнула хвостом, и скрылась под водной толщей. А Никита сошёл на землю, да поспешил прочь от реки колдовской.
10
Шёл Никита, усталости не ведая, только вёрсты за спиной оставляя. Дорога домой, всегда не в тягость. Да, только солнце к закату клонится и ночь на смену ему приходит. Стемнело совсем. Думает Никита, где б ему на ночлег обустроиться. Видит, стог сена по средь поля, там и решил остановиться. Подошёл к стогу, а сено-то свежее, ароматное. Раскопал в нём лежанку себе, да и завалился в неё. Лежит царевич, наблюдает, как на небе звёзды, одна за другой, загораются. И чем темнее небо становилось, тем ярче звёздная россыпь сверкала. Красота! Любовался Никита, пока веки от усталости, сами не сомкнулись.
Раннее утро ещё было. Рассвет, только темноту разбавил. Пробудился Никита от звуков странных. Топот слышит, фырканье и запах характерный, никак конь неподалёку пасётся. Удивился Никита. Поднялся и пошёл вокруг стога. Смотрит, и глазам своим не верит. Это ж его конь, которого разбойники увели. Вот так радость. Подбежал царевич к коню своему, обнимает за шею, приговаривает:
— Друг мой дорогой, узнаёшь ли ты меня? Помнишь? — А конь словно понимает, кивает головой, дескать узнаю я тебя хозяин, помню. Спрашивает у него Никита на радостях — Что же ты делаешь тут один? Домой бы шёл.
Но тут услышал царевич голос посторонний:
— Эй, ты! Ты, чего это моего коня вопросами пытаешь?
Оглянулся царевич, глядит, из стога человек выбирается. Сразу его личность не по нраву пришлась Никите, а когда присмотрелся повнимательнее, вовсе возмутился. Это ж один из тех разбойников, что в лесу грабежом занимались. Не поддался Никита тону его дерзкому, навстречу шагнул, и на всякий случай рукоять сабли своей в руке зажал.
— Вот и свиделись опять! — ухмыльнулся царевич. — Что, узнаёшь меня? Помнишь? — грозой посмотрел на разбойника Никита.
— Так, ты, у меня спрашивал? — удивлённо, спросил тот, и пятиться от страха. — Узнаю, конечно, помню. Тебя-то я и жду уж давно. — лепетал лиходей.
