Автомагистрали непереходимы по своей сути, а большие каменные дома очень холодны правильностью своих ледяных глаз. И большой чёрный кот теперь был просто чёрный кот и даже не совсем чёрный, а измученный очень сильно. Но он нёс и грел что-то с собой… прятал… надёжно прятал… От магистралей в редких лесополосах… от холодных глаз-окон в поближе к груди…
А они нашли его. Встретили будто случайно. Удивились как будто искренне. Попытались отнять единственное будто бы во благо: чёрный кот и ребёнок – понятия не ассоциируемые в упорядоченности энциклопедий. А у него не было с собой глаз огня, ему было холодно, он стоял перед ними беспомощный, но грел и грел своего маленького Утёнка.
Он верил, что всё будет хорошо. Где-то далеко улыбнулась ласково, увидев его, прекрасная она и всё стало хорошо. Глубоко и печально посмотрел он на них, забывших удивиться чуду, расправил огромные чёрные крылья за спиной и полетел к ночному чёрному небу, оставляя их в горьком беспамятстве. Он уносил с собой маленького ребёнка, крепко спавшего в тёплом одеяльце…
…Гость спал теперь ровным спокойным сном. Чёрный кот большой крылатой тенью опустился рядом с ним, Утёнка маленького рядышком уложил. Со стола букетик нежных цветов и сладкую клюкву собрал в мягкие лапы, положил возле малыша (вот проснётся – будет радости!), мурлыкнул что-то тихое, убаюкивающее, успокаивающее и вернулся к столу…
лес собрал нас малых деток всем по облачку всем по могилке разбегались по лесу заснеженные тропинки откуда и силушек-то взять по ним ножкам малым не побежать лес не страшный он мёртвый сильный большой он стонет над нами с волшебницей мамой-луной из могилок бы в небушко нам к маме да крылышки не доросли – нам не покинуть промёрзшей земли… зато… у нас есть… избушка… тихая… по… ночам… и огоньки… по… в ладошках… свечам…
Однажды очень очень давно тогда жил-был царь. И не совсем был он царь, потому что на всё своё царство остался совсем один. Получилось так. Он на охоте был ещё тогда, когда были все, на охоте. И не заблудился, а просто далеко заехал по грустному полю осени по за золотыми лёгкими паутинками. Может в них и запутался, заплутал. Возвращался потом поздно уже один как один по ночному полю, по ночному лесу, по ночному ветру ущербной луны.
Дышалось легко. Дышалось легко, легко вдыхалось, да трудно выдохнулось потом – как нашёл уже дорогу домой. В мире больше никого не было. Это почувствовалось сразу, пронзительно, насквозь и тоскливо до боли. По пустым полям всё тот же ночной ветер и не было ожидавшей с охоты его свиты и по дороге потом… Никого…
Он долго ещё потом не заходил в замок, найти замок пустым казалось, как потерять что-то крайнее, уже самое последнее. И он жил в какой-то опустевшей ветхой избушке недалеко от высоких стен затихшего враз замка, в совсем пустой деревне. Несколько дней он только смотрел и смотрел на замок, потом делать нечего - пришлось…
Покои, ранее оживлённые чуть не в любое время суток, теперь были прозрачно тихи. И, наверное, звон упавшей капли был бы таким же гулким и громким здесь, как и его одинокие шаги. Только ветер. На завесах окон остался ветер и он, какой-то теперь совсем уже будто не царь, закрыл аккуратно некоторые оставшиеся растворёнными окна. Приближалась зима, он остался жить один…
Один, это могло показаться только, что страшно и тяжело, но там лес был, рядом с замком, он, царь который раньше был настоящий, стал туда, в лес, ходить. И ничего, что зима была скоро уже, лес стоял прозрачный, с облетевшей листвой, с как будто почти уже спящими деревьями. Там по-прежнему хорошо очень вдыхалось, там был простор. И выдыхалось тоже легко: ему нечего больше было терять. А простор теперь везде был. Целый мир неумолимого простора.
Сначала совсем никого и это могло свести с ума, но появились шорохи и по воздуху в тишине рябь и стало легче. Царь ходил по застывшему замку среди наглухо закрытых от зимы окон и стен и зажигал вечерами свечи в пустых комнатах. Становилось теплее от их маленьких чувствительных огоньков. И всё-таки – шорохи. Они, шорохи, были неслышны почти и почти всегда мимолётны. Если не обратить внимания, так можно и не заметить. Только в его положении как-то трудно было не обратить внимания. Иногда они мерещились, очень редко были почти реальными до словно падения чего рядом совсем, а обычно были словно вот за ближайшим углом и лёгкое движение воздуха.
