- Вот, - показала Ёлочка пальчиком прямо в степь. Все обернулись, а прямо посреди поля у них за спинками стояли двери. Три. С печатями. За дверями ничего не было и было даже немного смешно.
- Хе, - сказал, как будто немного смеялся, а на самом деле немного боялся, брат-сурок. - Интересно, а почему за ними ничего нет?
- Интересно, а почему воробьи не бывают перелётные? - не совсем кстати вспомнил давно беспокоивший его вопрос мишутка.
- За ними есть, - сказала Ёлочка, но только надо туда войти.
- Сейчас пойдём или поужинаем сначала? - спросил заяц, но Ёлочка сказала:
- Нет-нет, туда всем не надо и нельзя. Там надо только по один. Войти и выйти, а что там - не знает никто.
- Понял, - сразу понял мишук. - Я пойду.
- А я пойду во вторую дверь, - подумал и сказал лис.
- А ты, махонька, меня здесь подождёшь, - сказал заяц, но махонька запищала тут же и заяц сказал «Понял!» и посадил махоньку в карман и пошёл к третьей двери. Они открыли сразу три печати и каждый вошли в свою дверь, а остальные притихли совсем тогда и стали ждать своих товарищей в сгущавшихся сумерках.
А Ёлочка сказала, что так будет слишком страшно ждать. Лучше готовить всем ужин. И тогда и ушедшие товарищи прийдут, а тут уже покушать есть и обрадуются. Все согласились и зашныряли возле костра.
Седьмой день зайка шёл по горам. В тротиловом эквиваленте его рюкзак насчитывал настолько много килограмм, что если бы не зайкины учёные очки, то никто бы и не поверил. А верить всё равно было некому. Кроме махоньки у зайки никого не было рядом, а махонька и с очками и без очков всегда зайке верила.
- Мы взорвём всё вечером. Или утром - думал вслух зайка и махонька только слушала его и прижимала к губам ладошки. Чтобы теплей. Здесь было очень холодно.
«Не бойся, я с тобой!», шептала приходившая паранойя, но он и не боялся, ему очень нужно просто было. Взорвать. Взорвать этот не несущий никогда никому тепла мир.
До сейсмологической станции оставалось немного совсем, а там рукой подать - тоннель и вход. А там - пульт. Управления. Очень удобная вещь для любого спасателя мира или какого-нибудь человечества. Каким заяц сейчас вот и был.
На сейсмологической станции его отогрели и дали махонькой конфету и чаю. Ему поставили градусник, потому что он постоянно бредил, но дальше потом отпустили: уж очень рвался. Только насыпали в дорогу полную горсть аспирину и выдали потеплей снаряжение.
Одинокий сторож в тоннеле был сед и смешон со своей трёхсотлетней ружбайкой. А заяц ожидал здесь полосы боёв.
- Взрывать? - совсем не сердито спросил сторож.
- Взрывать! - решительно подтвердил зайка.
- А другого ведь нет, - предупредил ещё сторож. - Мира-то.
- Но и в таком жить так больше нельзя, - сказал зайка. Пересадил махоньку из бокового кармашка во внутренний нагрудный, поправил рюкзак, вгрызшийся лямками в плечи и пошёл по тоннелю вниз.
…он настроил внимательно пульт управления и тротиловый эквивалент. Положил лапку на красный тёплый почему-то рычажок и стал жить. Ещё немного, на всякий случай. Он сидел, смотрел раскосыми потерявшимися во времени глазами в стену напротив и не видел совершенно стены. «Сначала не станет махоньки и с ней моего сердца, потом не станет меня, а потом не останется уже совсем и этого всего безобразия». Зайка был очень большой учёный и наверное даже слишком много он знал. О человеческих слабостях и о бесчеловечных экспериментах. О мировых планах и о всемирном безнадёжии. О желании жить и о почти вымершем детстве. О детстве он вспоминать любил. И сейчас на него опять вдруг нахлынули разбегающиеся из умывальников мылы душистые, кувыркающиеся на зелёных полянках отряды курносых ежат и бельчата сидящие втроём в потерянной рукавичке. Лапка на красном тёплом рычажке ослабла немного и хотела повернуть не в ту сторону. Тогда бы ничего не было. Кумулятивный заряд просто хорошо согрел бы внутри землю и всё. Зайка посмотрел внимательно на ладошку. Он вспомнил, как дети в осаждённом городе докушивали остатки душистого мыла от голода и просили у мамы ещё. А ещё не было. А ещё не было уже мамы, только дети об этом не знали. Как из зелёных полянок сделали топливо для публичных домов и как земля день за днём насильно отучалась рожать. А бельчата в своей рукавичке остались навсегда в раненом сердце зайки и он тихо тогда прижал лапку другую к махонькой и к сердцу, засмеялся от всей своей чистой души и той лапкой крутанул красный и тёплый зачем-то рычажок уже точно - туда. Куда надо.
«Странно», подумал зайка. Уже не было не только его с махонькой, но и всю измученную планету стёрло в бестелесный невидь-порошок. А он видел и думал и видел. Видел, как горит, болит и рождается плача ещё в родовых муках новый, смешной и взъерошенный зелёный мир.
