Иголочка лежала маленькая, сверкающая и с разноцветным переливающимся ушком. Сначала на неё даже больно было смотреть от её лучиков. Она лежала на красной подушечке, красная подушечка лежала в сундучке, а сундучок стоял на невесть откуда здесь взявшемся пеньке. А все стояли и в третий раз открыли от удивления роты.
- Красивая! - сказал брат-сурок. А колобок добавил: …Любимая!…
Мишутка проснулся утром, а было темно. Переживая, как дежурный по восходам, он полез скорее с раскладушки до окошка. В окошке было темно и тогда мишутка проверил за дверь и успокоился. Оказывается просто зима пришла и окошко засыпало белым и пушистым. А восход был уже скоро и был на месте. «То-то!», неизвестно про кого подумал мишутка и пошёл проверил ещё Ёлочку. Ёлочка спала тихонько себе в уголке, на кроватке.
До восхода было ещё немного, мишутка потому никого не будил, а пошёл на двор - подышать и снег смотреть, настоящий, первый. Он вышел на мягкий белый порог, присел и вдруг увидел ворону. Ворона чего-то скакал и кувыркался иногда на снегу.
- Ворона, ты чего? - аж обалдел мишутка: ворона часто и восход просыпал, не то что подняться вот так ни свет ни заря.
- Зарядку делаю! - важно ответил ворона, приседая и оттопыривая вверх чёрные пернатые крылья.
- Ага… - только и сказал мишутка и почесал в затылке: «Дела!». Ворона в последнее время конечно гораздо меньше общался со своей трубкой, но что его на зарядку пробьёт - это был полный отпад.
- А зачем? - осторожно спросил мишутка.
- Летать буду учиться, - просто объяснил ворона. - Ты, мишань, не говори никому до поры. А я потом покажу.
- Хорошо, - согласился мишанька.
И когда за краем леса небо стало совсем уже розовым пошёл будить всех остальных. Чтобы смотреть солнце.
А неизвестно кто сидел на порожке своей игрушечной ракеты и так и не покурил. Потому что совсем возле ракеты откуда-то оказалась немного поломанная табличка с надписью «Курить строго во». Прочитав табличку, он не совсем понял правильность её содержимого, но курить на всякий случай не стал, потому что строго не умел, а как обычно здесь видимо было нельзя.
К тому же пошёл снег. Как раз такой, какой был нужен. И планета была теперь с одной стороны белая, а с другой зелёная. И ещё здесь в основном теперь было утро. «Красиво!», оценил творение рук своих когда-то бывший первым космонавт. Он полюбовался ещё на планету утром, в обед и вечером. А ночью стало пора.
Он сел в свою игрушечную космическую ракету и убрал за собой лесенку. Помахал на прощанье планете и остававшейся здесь его Ёлочке «Я вернусь, я обязательно вернусь!», сказал он им как всегда и зачем-то ещё улыбнулся. Хотя они не видели уже и крепко-крепко все спали.
С земли к небу поднималась ещё одна - звёздочка.
Вечная Осень –
весомый повод задуматься…
Я родился маленьким и счастливым. На зелёную лучистыми глазами солнца Светлую Пасху. И солнышко плескалось вокруг мириадами разных живых любимых цветов. Тогда не было осени.
Петрусь бегал тогда ещё по улице беспортковым козаком, а Пидорка нянчила в закутку тряпичные куклы. Пидорка так и подумала тогда, что я живая новая кукла и закричала на меня радостно: «Иваська, Иваська!». Так я сразу и стал для всех Ивасею.
Хуторок наш тогда и впрямь был ещё очень далёк от своего психоделического будущего и нам многое было тех лет всё равно. Три хаты криво-косо валящие о житейскую хитрость набок, да горсть землянок не фронтовых, а так себе – будто жилых. Нам хорошо там жилось. У нас одной ночи и ночной тишины было невпроворот. Мы жили собой и дышали светлым тихим и солнечным воздухом. Кладбища веяли покоем и стариной. Доброй старой стариной. Мы дышали взахлёб и открывали глаза по ночам от восторга. Мы не успевали наглядеться на мир за день и тихо переживали это ночью. Нас в мире вело. От непроглядной любви, от никем не спознаваемых вечеров, от возможности находиться в постоянном состоянии хатами, да и умом на краю. Солнце всходило и заходило каждый божий день, и нам от солнца было невыразимо светло…
У меня на ту пору быстро завёлся зайчик. Весь день я лежал с открытыми глазами и внимал светлый мир, а ночами зайчик приходил и пел мне баю. Иногда он приходил, конечно, и днём, но осторожно, чтобы никто не видел его и тогда он шалил. Щекотал нос мягкой лапкою мне, и я, наверное, от радости, громко и совершенно бесстрашно чихал. Они подходили смешные тогда и заглядывали ко мне в зыбку, я им делал «агу» и они успокаивались. Тогда ходить не надо было ещё и можно было ничего никому не говорить под предлогом маловозрастности, и я лежал окутанный солнышком и пелёнками и отлетал на во всю. Потом я стал расти и подрос. Тогда я встал на ноги и пошёл, а они перестали потешно агукать, а стали выражаться более менее понятным языком. Тогда и пришла осень...
