Филипп Иваныч Крысятников, окончивший в своё время пединститут, но ни дня не отработавший по специальности, захотел вдруг оживить свои познания в педагогике и применить их, так сказать, в семейной практике. Да у него сие получалось из рук вон плохо: объект воспитания попался какой-то неважнецкий, не приручаем по природе полусиротского вольнодумства и самостоятельности – дело доходило до непедагогического рукоприкладства, при чём трусливый в душе боялся огласки своим деяниям, поэтому тыкал Егора в порыве гнева остреньким кулачком, не оставляя синяков, когда мамы не было дома. Мальчик, не привыкший жалиться никому, даже самому близкому человеку, терпел, надеясь, что отчим когда-нибудь отстанет сам, но, увы, тот безропотность пасынка расценил как вседозволенность и однажды перегнул палку, разбив в кровь лицо ребёнку за какую-то мелкую провинность и непослушание, потом долго и нудно то угрожал, то слёзно просил не говорить никому, обещая мифические блага в будущем, на что впервые восставший в своей непокорности Егор, смело глядя отчиму в глаза, заявил, если тот ещё себе такое позволит, он подожжёт дом вместе с ним и всем его драным имуществом, над которым трясётся и не даёт трогать без его разрешения!!! Сказано было так решительно, что отчим поверил – этот сможет, за ним, волчонком, дело не станет – и, от греха подальше, отстал, переключившись на полное безучастие в судьбе приёмного ребёнка. Егор Вальков, освободившись из-под навязчивой опёки, задышал свободнее, почувствовав себя снова птицей, выпущенной из клетки на волю, возвращаясь в эту самую клетку, то бишь домой, лишь поздними вечерами, когда мама приходила с работы, либо ночуя у друзей, если та оставалась на ночное дежурство. На людях же внешне семейная жизнь выглядела умильно и благопристойно, сама мать не догадывалась, думая о хорошем и о будущем дочки, которую родила через положенные девять месяцев, назвав по настоянию супруга Марфой.
Будучи вся в работе, ибо на одну скромную зарплату учёного избранника прожить было невозможно, и в заботах в связи с появлением дочери, Екатерина Ивановна частенько стала забывать о сыне даже в день его рождения и лишь после Егорушкиных напоминаний запоздало поздравляла сыночка, суя тому горсть ирисок или же яблоко – вот и весь праздник, который у кого-то проходит за накрытым праздничным столом, с кучей подарков, весельем до полуночи… Но жизнестойкий Егор Вальков шибко не унывал по таким «мелочам», ведь он здоров, свободен, сам себе хозяин и умом Бог, слава Ему, не обидел – чего ж понапрасну прозябать в грусти, когда вся жизнь ещё впереди!..
Двор, куда перебралась семья Вальковых после замужества матери, был не очень большим, но народу обитало в нём много, самого разного от двух деклассированных элементов Надеиных Веры и Коли, позорящих нормальное общество, до семейки университетской профессуры Тарасовых, всем своим видом демонстрировавшей, дескать, мы тута случайно, временно и вот со дня на день съедем в подобающие нашему статусу апартаменты, но почему-то всё не съезжали и не съезжали…
Дома были подобротнее, чем на старом месте, бревенчатые, с широкими окнами, за исключением одной, притулившейся сбоку припёка, мазанки многодетной семьи Поповых, но зато их сарайка отчего-то выглядела куда солиднее, вместительнее, чем основное жилище с низенькими потолками и подслеповатыми окошками. Строения нестройно группировались вокруг уютного пятачка свободного пространства, где в войну в центре стоял грубо сколоченный стол с широкими скамьями, даже подведён был свет, за которым люди дружно собирались по праздникам или помянуть кого-либо, поддержать горемык-соседей. Потом кто-то предприимчивый разобрал его на дрова за ненадобностью – народ в пору мирного времени стал кучковаться индивидуально или небольшими группками… У каждой семьи в наличии имелись свои кладовочки, сарайчики, а у Тарасовых аж целый амбарище из бруса, обшитый тёсом, куда глава семейства Иван Андреевич ставил несусветную индивидуальную роскошь тех лет, голубой «Москвич-402», который прикупил по великому блату как участник войны и инвалид – мальчишки да и взрослые гурьбой вываливали поглазеть на чудо техники, когда хозяин жизни выгонял своё дорогое средство передвижения из гаража, прогревал двигатель, протирал запотевшие стёкла, зеркала, хромированные детали, чтобы после лихо на нём выехать со двора и с ветерком прокатиться до университета, где уважаемый доктор наук преподавал математику. Длинные змеящиеся поленницы заготовленных каждой семьёй дров вкупе с подсобными постройками создавали целые лабиринты, выходящие далеко за пределы основного двора, приволье для мальчишеских компаний, где собирались, прячась от взрослых, жили своей особой жизнью…
