Сходство полностью

– Розмарин, символ воспоминаний, – сказал Дэниэл. – Скоро будет у нас и тимьян, и мелисса, и мята, и пижма, и, кажется, иссоп – зимой по книжке тяжело определить. Этим летом, конечно, красоты не добьемся, но постепенно все приведем в порядок, где надо подсадим. Старые фотографии – большое подспорье, по ним видно, как было задумано, где что должно расти. Травы эти выносливые, выбраны не только за полезные свойства, но и за стойкость. На будущий год…

Он пустился рассказывать об истории грядок с зеленью: как тщательно все продумывали, чтобы создать каждому растению наилучшие условия, как искусно уравновешивали внешний вид, аромат и пользу, красоту и целесообразность, не жертвуя одним в угоду другому. Иссоп, говорил он, облегчает кашель и зубную боль, компресс из ромашки уменьшает воспаление, а ромашковый чай избавляет от ночных кошмаров; ромашку и мелиссу развешивают в доме для запаха, рутой и кровохлёбкой приправляют салаты.

– Попробуем как-нибудь, – сказал он. – Шекспировский салат. Пижма годится вместо перца, ты знала? Я думал, она давным-давно погибла – бурая, ломкая, – срезал ее под корень, а там, внизу, свежая зелень. Просто удивительно, как живое выдерживает самые суровые условия, какая могучая это сила, желание жить и расти…

Речь его, неторопливая, ласковая, словно волны, убаюкивала меня, слов я почти не разбирала.

– Время-то… – доносился сверху его голос; а может, он сказал “мята”, я не расслышала. – Время-то на нас работает, главное – не мешать.

Что до Сэма, все почему-то забывают, что у него чуть ли не самый высокий процент раскрываемости во всем отделе. Думаю, причина проста: он не тратит силы понапрасну. Другие детективы, в том числе и я, чуть что не так, принимают неудачи на свой счет, паникуют, клянут себя, тупиковые версии, все это долбаное расследование. А Сэм старается как может, а если не получилось, пожимает плечами – “ничего” – и меняет тактику.

В ту неделю на мой вопрос, как дела, он неизменно отвечал: “Ничего”, но не с обычным спокойствием. Голос у него в те дни был напряженный, измученный, и чем дальше, тем сильнее. Он обошел почти всю Глэнскхи, расспрашивал о “Боярышнике”, но от него откупались чаем с печеньем, отгораживались пустыми взглядами. Там, в Большом доме, такие славные молодые люди, тихие, не скандалят – кто мог на них зуб иметь? Какой ужас, бедная девочка, я за нее прочла молитву – должно быть, это кто-то из Дублина… Мне знакомо это провинциальное молчание, зыбкое, как дым, и неприступное, как скала. Веками мы его оттачивали на британцах, и оно глубоко укоренилось: если в двери постучится полиция, любая деревушка уходит в глухую оборону, становится стиснутым кулаком. Порой за этим ничего не стоит, но сколько же силы таит в себе это молчание – темное, непостижимое, беззаконное. Оно до сих пор скрывает и кости, зарытые где-то в горах, и склады оружия в свинарниках. Британцы его недооценивали, принимали напускную тупость за чистую монету, но я-то знаю, и Сэм тоже знает: здесь скрыта опасность.

Лишь во вторник в голосе Сэма зазвучал былой азарт.

– Не с того конца я начал! – сказал он бодро. – Раз они с местной полицией не разговаривают, с какой стати им со мной говорить? – Он поостыл, все обмозговал и поехал на такси в Ратоуэн, провести вечер в пабе. – Бёрн говорил, тамошний народ недолюбливает Глэнскхи, вот я и подумал: перемыть косточки соседям всякий рад, и…

И не прогадал. Глэнскхи и Ратоуэн – это небо и земля: здесь Сэма сразу раскусили (Поди-ка сюда, парень, ты насчет той девушки, которую ножом пырнули?), вмиг обступили заинтригованные фермеры, весь вечер угощали пивом, выведывали тайны следствия.

– Прав был Бёрн: они считают, что Глэнскхи – сборище придурков. Обычное соперничество провинциальных городков. Ратоуэн побольше, там и школа есть, и полицейский участок, и магазины, для них Глэнскхи – гнилое болото. Но не только в соперничестве дело. Они и вправду думают, будто в Глэнскхи сплошь психи живут. Один сказал, что не зашел бы к Регану, хоть его режь.

Я сидела на дереве с сигаретой, обмотав носком “жучок”. С тех пор как я узнала про надписи на стенах, на тропинках мне было жутковато, казалось, будто я на виду, так что лучше с телефоном там не бродить. Я облюбовала место в ветвях толстого бука, в нижней развилке: и по размеру самое то, и тропка в оба конца просматривается, и коттедж виден, а если поджать ноги, то полностью спрячешься в листве.

– А про “Боярышник” что-нибудь говорили?

Сэм помолчал.

– Да, – сказал он наконец. – О доме идет дурная слава – и в Ратоуэне, и в Глэнскхи. Отчасти из-за Саймона Марча – он мерзкий психованный старикашка, судя по отзывам, двое вспомнили, как в детстве шныряли вокруг усадьбы, а хозяин по ним из револьвера шарахнул. Но история длинная, не с него началась.