Ну, с этим, пожалуй, Линси не вполне согласна. Ну да ладно, Чжан действительно попал в стрессовую ситуацию, этого она не отрицает. Чтобы кто-то умер в твою смену — да, вот уж не повезло, так не повезло. Но, с другой стороны, он даже не подавал заявку на повышение, и независимо от того, случилась эта трагедия или нет, ей кажется, что будет совершенно несправедливо по отношению к Руби и ко всем остальным работникам первого уровня, если Чжан получит повышение, а они — нет. Потому что… Что, если он не недоволен? Что, если он всегда такой? Но Сенан — региональный управляющий, как он сказал, так и будет, к тому же — к тому же он намекнул, что саму Линси, возможно, тоже ждет повышение, если им удастся как-то выпутаться из этой передряги. В самом деле, как ее не повысить? То, через что ей пришлось пройти в течение последней недели, совершенно не входило в ее обязанности, обозначенные в контракте! Руководство каждый день звонило ей из Лондона, желая знать новости, и всюду шныряли люди из Комиссии по безвредности пищевых продуктов, хотя хуже всего оказались газетчики — от этих просто отвязаться было невозможно. Кто-то когда-то говорил, будто плохой рекламы не бывает, — ну нет, для кафе-ресторана еще как бывает!!! Или, может быть, вы думаете, будто люди начнут в очереди выстраиваться, чтобы поесть в заведении, где кто-то умер?!! Вот поэтому Линси и носилась как ужаленная, почти глаз не смыкала и отвечала на звонки, решительно отвечала на все вопросы и, как выразился Сенан, разъясняла всем — как можно деликатнее, разумеется, учитывая обстоятельства и с должным уважением к чувствам родных, — что смерть этого мальчика, пусть и трагическая, НЕ ИМЕЕТ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ, никак не связана с самой пончиковой “У Эда” и не вызвана ее продуктами; собственно, и полиция объявила, что в кафе-ресторане он вообще ничего не съел — в отличие от его свиноподобного приятеля, который слопал целых двадцать пять пончиков! За эту неделю она произнесла, наверное, пять миллионов раз слова “трагедия” и “никак не связана”; ее отец уже завел специальный альбом для вырезок из газет и журналов, где появлялись ее фотографии и интервью, а всего их десять, хотя в четырех ее имя написали неправильно, а в одном сказано, что ей тридцать лет!
Кстати, это самый отвратительный мокачино, какой она пробовала за всю свою жизнь.
А еще к ней заходил директор Сибрукского колледжа — дня через два после того, как это произошло. Рослый, энергичный мужчина, лет, наверное, под сорок. Он был занят, собственно, тем же самым, чем и она: пытался защитить имидж школы и объяснить всем, что, хотя произошла трагедия, дело было в самом мальчике-сумасброде, и никто другой тут не виноват. Он коснулся ее руки и сказал: от имени школы я хочу принести вам извинения за неприятности, которые этот несчастный случай принес вам или вашим работникам. Он покачал головой. Я преподаю уже почти двадцать лет, сказал он, и я не в силах этого понять.
Линси тоже не понимает. Ему всего четырнадцать — а он травится таблетками только из-за того, что его бросила девушка? Господи, да что же это такое? Ведь жизнь так устроена! Люди бросают друг друга! Если бы Линси вздумала сводить счеты с жизнью из-за каждого мерзавца и эгоиста, который ее бросил, то… да ее бы давно уже не было на свете. Ну, ему следовало понять, что рано или поздно это случится, что эта девушка не его поля ягода, это видно даже по фотографиям — стоит ли говорить, что недостатка в них не было? Ее называли то “чаровницей”, то “трагической красавицей”, то “юной сокрушительницей сердец”, не говоря уж о “великолепной Джульетте из невыдуманной истории Ромео и Джульетты”. Ну да! Это чушь, потому что: а) это имело бы смысл только в том случае, если бы ее в самом деле звали Джульеттой, а ее зовут Лори, и б) если бы этот писака хоть раз видел “Ромео + Джульетта”, то понял бы, что в кафе-ресторане ничего подобного не происходило.
