Не могу теперь припомнить, медленно или быстро проносились события – те дикие призраки дней и недель, которые проплывали мимо и в конце концов привели меня к тому моменту, когда я обнаружил, что блуждаю, подавленный, с разбитым сердцем, по берегу озера в Швейцарии. Это было небольшое темно-синее озеро, казавшееся задумчивым – таившим в своей глубине мысли, подобные тем, что выражает взгляд ребенка, когда он серьезен.
Я смотрел на прозрачную сверкающую воду и почти не видел ее. Окружавшие озеро заснеженные вершины были слишком высоки, чтобы к ним мог подняться мой взгляд. Их высота, чистота и сияние были невыносимы для моего больного сознания, словно раздавленного тяжестью мрачных обломков и развалин. Каким же глупцом я был, когда поверил, что на этом свете есть счастье!
Несчастье смотрело мне в лицо, несчастье длиною в жизнь, и не было никакого выхода, кроме смерти. «Несчастье!» – вот слово, или, лучше сказать, адский стон, доносившийся из уст тех жутких призраков, которые некогда злым видением нарушили мой покой.
Что я сделал, спрашивал я себя с негодованием, чтобы заслужить такое несчастье, от которого не избавит никакое богатство? Отчего судьба так несправедлива ко мне? Как и все, мне подобные, я не различал крохотные, но крепкие звенья цепи, которую я сам себе выковал и которая привязывала меня к моей собственной гибели. Я винил судьбу или, скорее, Бога и сетовал на несправедливость только потому, что страдал, так и не осознав главное: то, что я считал несправедливостью, было всего лишь возмездием – частью Вечного Закона, который отличается такой же математической точностью, как и движение планет, и неподвластен ничтожным усилиям человека, пытающегося помешать его осуществлению.
Легкий ветерок, повеявший с царивших надо мной снежных вершин, слегка потревожил безмятежность маленького озера, вдоль берега которого я бесцельно бродил. Я наблюдал, как мелкая рябь расходится по его поверхности, словно морщинки на смеющемся лице, и угрюмо задавался вопросом, достаточно ли оно глубоко, чтобы утонуть?
Зачем жить дальше? Теперь я знал, что та, кого я любил и продолжаю любить ненавистной мне самому любовью, оказалась существом более гнусным и бесстыдным, чем бедная уличная девчонка, продающая себя за разменную монету. Прекрасное тело и ангельское лицо были лишь привлекательной маской, скрывающей душу гарпии, порочной хищницы… Боже мой! Я не смог сдержать крика, а мысли мои продолжали блуждать по нескончаемым адским кругам неисцелимого и невыразимого отчаяния. Я бросился на траву, покрывавшую пологий спуск к озеру, и закрыл лицо в пароксизме бесслезной агонии.
И все же неумолимая мысль продолжала свою работу, заставляя меня обдумывать свое положение. Была ли Сибил виновна больше меня в том, что мы погрузились в пучину хаоса? Я женился на ней по доброй воле, и она заранее предупредила: «Я нравственно испорчена светом и сластолюбивой литературой нашего времени». Что ж, так оно и оказалось! Моя кровь закипала от стыда, когда я вспоминал, насколько основательными и убедительными оказались доказательства!
Поднявшись с травы, я снова принялся беспокойно расхаживать туда-сюда, охваченный лихорадкой самобичевания и отвращения. Что мог я сделать с женщиной, с которой был теперь связан навсегда? Исправить ее? Она рассмеялась бы мне в лицо, если бы я только попытался. Исправить себя? Она посмеялась бы над бесхарактерным ничтожеством. Да и разве не хотелось мне терпеть от нее унижения? Разве не хотелось стать жертвой собственных грубых страстей?
Измученный, обезумевший, я бесцельно бродил у озера. Вдруг я вздрогнул, словно рядом со мной выстрелили из пистолета: это в тишине послышался плеск весел, и нос маленькой лодки заскрежетал о берег. Прибывший на ней лодочник на сладкозвучном французском языке почтительно предложил нанять его на час. Я согласился и через несколько минут уже плыл по озеру навстречу зареву заката, превратившему снежные вершины в огненные всполохи, а воду – в рубиновое вино.
Думаю, человек, который меня вез, чувствовал, что я нахожусь не в лучшем настроении, и скромно молчал. Надвинув шляпу на глаза, я прилег на корме, по-прежнему занятый своими невеселыми размышлениями.
Всего месяц женат, а тошнотворное пресыщение уже заняло место так называемой возвышенной любовной страсти! Были даже моменты, когда несравненная физическая красота жены казалась мне безобразием. Я понял, какова Сибил на самом деле, и внешнее обаяние перестало скрывать от меня ее отвратительную внутреннюю природу. Главное, чего я никак не мог понять, – это ее утонченное, вводящее всех в заблуждение лицемерие, ее удивительную способность ко лжи! Глядя на Сибил, слушая ее речи, можно было счесть ее образцом чистоты и святости, нежным созданием, в присутствии которого невозможно сказать грубое слово, воплощением самой нежной и милой женственности, – одно сплошное сердце, одни только чувства и сочувствие к другим.
