Лорд Элтон предстал воплощением убитого горем родителя, но в действительности он не слишком сожалел о смерти дочери, поскольку единственное препятствие на пути к его браку с Дианой Чесни было устранено. Думаю, сама Диана была опечалена, насколько легкомысленная американка могла о чем-то сожалеть, хотя, пожалуй, правильнее было бы сказать, что она испугалась. Внезапная кончина Сибил ошеломила и встревожила ее, но едва ли огорчила. Есть разница между искренним горем и простым нервным потрясением. Мисс Шарлотта Фицрой восприняла известие о смерти племянницы с той замечательной стойкостью, характерной для набожных старых дев известного возраста. Отложив вязание, она сказала: «Да будет воля Божья!», а затем послала за своим любимым духовником. Тот пришел, пробыл у нее несколько часов, попивая крепкий чай, и на следующее утро в церкви причастил ее. После этого мисс Фицрой продолжала вести жизнь безупречную и размеренную, сохраняя обычное для нее добродетельно-огорченное выражение лица, и больше не выказывала никаких чувств.
Что касается меня, то страдающий вдовец-миллионер являл собой, без сомнения, самую интересную фигуру на сцене. Я был превосходно одет, – спасибо моему портному и трогательной заботе главного гробовщика, который в день похорон услужливо вручил мне черные перчатки, и в душе чувствовал себя актером получше самого Генри Ирвинга: имитация горя была восхитительной.
Лусио не присутствовал на похоронах. Он прислал мне из города короткую записку, выразив сочувствие и уверенность, что я понимаю причины его отсутствия. Я, разумеется, понимал – и оценил его деликатность по отношению ко мне. Странно, но я никогда так не жаждал его общества, как в те дни!
Между тем похороны моей прекрасной неверной супруги прошли великолепно. Гарцующие лошади длинным дефиле провезли кареты с гербами по живописным проселкам Уорикшира к тихой старой церкви, где священник и его помощники в свежевыстиранных стихарях встретили усыпанный цветами гроб и с приличествующими случаю словами предали его земле.
Присутствовали даже репортеры, которые не только описали похороны, исказив все детали, но и отправили в свои журналы небывалые зарисовки несуществующей церкви. Я упоминаю об этом просто для того, чтобы показать, насколько тщательно исполнялись все «должные приличия». После церемонии все мы, «скорбящие», вернулись в Уиллоусмир на обед, и лорд Элтон за стаканом портвейна рассказал мне новый фривольный анекдот. Гробовщики устроили в людской что-то вроде праздничного банкета.
Приняв все это к сведению, я заключил, что кончина моей супруги доставила многим людям большое удовольствие и наполнила нужными средствами несколько заранее приготовленных карманов. Сибил не оставила в обществе пустоты, которую трудно было бы заполнить. Она была всего лишь одной из тысяч бабочек – может быть, окрашенной более изящно и порхавшей легче других, но все-таки обычной бабочкой.
Я сказал, что никто не выразил искреннего сожаления. Нет, не совсем так! Мэвис Клэр была искренне, до глубины души опечалена. Она не стала присылать цветов на гроб, а явилась на похороны сама и стояла в стороне, молча ожидая, пока засыпят могилу. И только когда кортеж великосветских плакальщиков покидал погост, она подошла и положила крестом белые лилии из своего сада на свеженасыпанный пригорок. Заметив это, я решил, что, прежде чем покину Уиллоусмир и уеду с Лусио на Восток (наше путешествие было отложено всего на пару недель из-за смерти Сибил), Мэвис должна узнать все.
И вот наступил день, когда я осуществил это намерение. Было дождливо и прохладно, и я нашел Мэвис в ее кабинете, сидящей у пылающего камина с маленьким терьером на коленях и верным сенбернаром у ее ног. Она была поглощена книгой, а сверху за ней наблюдала мраморная Паллада, непреклонная и строгая. Когда я вошел, Мэвис поднялась мне навстречу, отложив книгу и отпустив собачку. В ее ясных глазах и очертаниях милого рта читались сочувствие и жалость. Было отрадно видеть, как ей жаль меня, – и странно, что я не мог пожалеть себя сам. После нескольких смущенных слов приветствия я сел и молча наблюдал, как она, избегая моего взгляда, подкладывает поленья в огонь, чтобы они разгорелись ярче.
– Вы, наверное, знаете, – начал я откровенно, – что история о снотворном придумана ради соблюдения приличий и что моя жена отравилась намеренно?
Мэвис посмотрела на меня смущенно и с состраданием.
– Я боялась, что это так… – начала она взволнованно.
– О, тут не нужно ни бояться, ни надеяться, – прервал я ее. – Да, Сибил сделала это. А догадываетесь ли вы почему? Потому что обезумела от страсти, потому что она полюбила нечистой любовью моего друга Лусио Риманеса.
У Мэвис вырвался крик, и она присела, бледная и дрожащая.
