Подняв белые паруса и малиновый флаг, яхта снялась с якоря на закате того дня, когда мы с ее владельцем взошли на борт. Двигаясь совершенно бесшумно и невероятно быстро, она вскоре оставила далеко позади английский берег, ставший похожим на линию в тумане или на бледное видение давно затонувшей земли. Перед отъездом я совершил несколько донкихотских поступков: в том числе подарил лорду Элтону его бывшее имение – Уиллоусмир, не без удовольствия полагая, что этот расточительный джентльмен обязан возвращением своего имущества мне, хотя я был просто писателем, одним из «тех людей», которым, как воображают милорды, они могут иногда «оказывать покровительство», чтобы потом снова преспокойно забыть о них. Самонадеянные дураки не знают, что обладатель блестящего пера, уязвленный незаслуженным пренебрежением, может и отомстить! В каком-то смысле я радовался и тому, что дочь американского железнодорожного короля, доказывая свое «графство», поселится в почтенном старом доме и будет любоваться своим хорошеньким личиком в том самом зеркале, с помощью которого Сибил наблюдала за наступлением своей смерти. Не знаю, чем мне понравилась эта идея, ведь я не питал зла к Диане Чесни: она была вульгарна, но безобидна и, вероятно, в качестве хозяйки Уиллоусмир-корта окажется не хуже моей жены.
Среди прочих дел, я уволил своего лакея Морриса, чем сделал его несчастным, но подарил ему тысячу фунтов, чтобы он женился и открыл свое дело. Несчастным он стал потому, что никак не мог решить, чем именно заняться, какая профессия принесет больше дохода. Кроме того, хотя он и «приглядывался» к нескольким молодым женщинам, он не мог решить, кто из них будет менее расточительной и более полезной в качестве кухарки и домохозяйки. Любовь к деньгам и желание их умножить отравили его дни, а моя неожиданная щедрость обременила такими неприятностями, что лишила сна и аппетита. Однако меня не волновали его заботы, и я не дал Моррису никаких советов, ни хороших, ни плохих. Других слуг я отпустил, причем каждый из них получил в подарок значительную сумму денег – не потому, что мне хотелось им помочь, а чтобы они поминали меня добром. Единственный способ сохранить о себе добрую память в этом мире – заплатить за это!
Я заказал памятник Сибил известному итальянскому скульптору, поскольку английские скульпторы никуда не годились. Изящный памятник из чистейшего белого мрамора должен был представлять собой устремленного в полет ангела с лицом Сибил, точно скопированным с ее портрета. Ибо как бы ужасна ни была женщина при жизни, по всем законам социального лицемерия после смерти из нее следует сделать ангела!
Незадолго до отъезда пришло известие о внезапной кончине Джона Каррингтона, по прозвищу Боффлз, – моего старого товарища по колледжу. Он задохнулся от ртутных паров во время занятий «ретортацией» своего золота и умер в ужасных мучениях. В другое время эта новость глубоко тронула бы меня, но теперь я почти не сожалел о нем. Я ничего не слышал о Каррингтоне с тех пор, как обрел свое состояние: он ни разу не прислал мне даже поздравительной открытки. Исполненный чувства собственной значимости, я расценил это как непростительное пренебрежение с его стороны и после его смерти переживал не больше, чем любой из нас при потере приятеля. Нам действительно некогда сожалеть, и потом – сколько людей вокруг умирает! Мы сами отчаянно спешим к смерти! Меня не трогали вещи, не касавшиеся непосредственно моих личных интересов, и у меня не осталось привязанностей, если только не называть привязанностью смутную нежность, которую я испытывал к Мэвис Клэр. Но, честно говоря, это чувство было не чем иным, как желанием утешения. Мне хотелось сказать свету: «Вот женщина, которой вы воздаете такие почести, которую венчаете лаврами, – и она любит меня, она не ваша, а моя!» Желание это было корыстным, эгоистичным и не заслуживало другого названия, кроме себялюбия.
Что касается моего отношения к князю Риманесу, то оно тоже менялось. Моя очарованность им, та власть, которую он имел надо мной, оставались столь же сильны, как и прежде, но я часто обнаруживал, что тщательно изучаю его и делаю это, как ни странно, против собственной воли. По временам каждый его взгляд, каждый жест казался мне исполненным смысла. Меня необычайно влекло к Лусио, но вместе с тем в моей душе росло тревожное чувство сомнения и страха, болезненное желание узнать о нем больше, чем он сам рассказывал. Бывали и минуты, когда я испытывал приступы необъяснимого отвращения к нему. Эти приступы, словно морские валы, отбрасывали меня и оставляли потрясенным от непонятного страха. Особенно остро такие ощущения овладевали мной, когда я оказался наедине с ним в бескрайнем море, отрезанный на время от всякого другого общества. Я начал замечать многие вещи, к которым был раньше слеп или не замечал за своими заботами.
