«С той минуты, как я увидела Лусио Риманеса, – так продолжалась предсмертная исповедь Сибил, – я предалась любви и желанию любить. Я слышала о нем раньше от моего отца, который (как я, к своему стыду, узнала) был обязан ему денежной помощью. В тот самый вечер, когда мы познакомились, отец прямо сказал мне, что теперь у меня есть шанс „устроиться“ в жизни. „Выходи замуж за Риманеса или за Темпеста, кого легче обольстить, – сказал он. – Князь баснословно богат, но скрывает какую-то тайну. Никто не знает, откуда он на самом деле родом. Кроме того, он не любит женщин. Что касается Темпеста, то у него теперь есть пять миллионов фунтов, хоть он и выглядит легкомысленным дурачком. Советую тебе выбрать Темпеста“. Я ничего не ответила и не дала никаких обещаний ни о том, ни о другом. Однако вскоре я узнала, что Лусио не собирается жениться, и пришла к выводу, что он предпочитает быть любовником многих женщин, а не мужем одной. Я не разочаровалась в нем из-за этого, но решила сделаться по крайней мере одной из тех, кто разделяет его страсть. Я вышла замуж за Темпеста, понимая, как и многие женщины, что в законном браке у меня появится бóльшая свобода действий. Мне было известно, что большинство современных мужчин предпочитают любовную связь с замужней дамой, и надеялась, что Лусио с радостью поддержит задуманный мной план. Но я ошиблась, и эта ошибка повлекла за собой все дальнейшие несчастья. Я не понимаю, почему мой возлюбленный – тот, кто мне дороже всего на свете, – презирает и отталкивает меня с таким отвращением! Ведь в наше время это вполне обычная ситуация, когда замужняя женщина имеет любовника, помимо мужа de convenance![40] Писатели всячески это рекомендуют: адюльтер вновь и вновь не только оправдывается, но и защищается в длинных ученых статьях, открыто публикуемых в журналах. В чем же тогда моя вина? Почему нужно считать мои желания преступными? Если не произойдет публичного скандала, тогда какое зло я сотворю? Я не вижу зла; похоже, что Бог не заботится об этом. А ученые говорят, что Бога нет!
* * *Я только что очень испугалась. Мне послышался голос Лусио, – он звал меня. Я ходила по комнатам, оглядываясь повсюду, открывала двери, прислушивалась, но тут никого нет. Я одна. Слуге велено не беспокоить меня, пока я не позвоню… Но я никогда не позвоню! В сущности, странно: на самом деле я никогда не понимала, кто такой Лусио на самом деле. Он называет себя князем, и в это вполне можно поверить, – хотя титулованные особы в наши дни имеют такой плебейский вид и такие простые манеры, что он кажется слишком величественным, чтобы принадлежать к их ничтожной братии. Откуда он родом? К какой нации принадлежит? На такие вопросы он всегда отвечает двусмысленно.
* * *Я осталась здесь одна и любуюсь собой в зеркало. Какая я красивая! Я восхищенно гляжу на глубокие, влажно блестящие глаза, на темные шелковистые ресницы, вижу нежный румянец щек, милый округлый подбородок с хорошенькой ямочкой, чистые линии тонкой белоснежной шеи, блестящую россыпь длинных волос. Все это дано мне для привлечения и соблазнения мужчин, но мой возлюбленный, которого я люблю всем своим живым, дышащим, совершенным существом, не замечает моей красоты и отвергает меня с презрением, ранящим меня до глубины души. Я преклоняла перед ним колени, я умоляла его, – все напрасно! Значит, мне следует умереть. Только одна его фраза звучала надеждой, хотя и была произнесена ледяным тоном: „Терпение! Мы скоро встретимся!“ Что он имел в виду? Какая встреча возможна впереди, если смерть затворит врата жизни и для любви не остается времени!
* * *Я открыла шкатулку с драгоценностями и достала оттуда смертельный яд, который мне доверил врач, лечивший мою мать. „Держите это под замком, – сказал он, – и используйте только для наружного употребления. Пить это нельзя. В склянке хватит яда, чтобы убить десять человек“. Я смотрю на бутылочку и удивляюсь. Яд бесцветен, его меньше чем на чайную ложку… и все же… он обрушит меня в вечную тьму и закроет навеки чудесные картины Вселенной! Такой крошечный пузырек – и сделает так много! Я повязала на талию свадебный подарок Лусио – прекрасную змею из драгоценных камней, которая цепляется за меня, словно князь поручил ей передать мне свое объятие. Ах! Если бы я могла утешиться столь приятной фантазией!.. Я дрожу, но не от холода и страха, а просто от возбуждения нервов. Плоть и кровь инстинктивно реагируют на близость смерти… Как ярко светит в окно солнце! Его равнодушный золотой взгляд видел смерти множества замученных существ, и даже облако не сумело затмить его сияние хотя бы намеком на жалость! Если бы существовал Бог, он был бы подобен солнцу – славному, неизменному, неприступному, прекрасному, но безжалостному!
* * *Из всех людей я больше всего ненавижу тех, кого называют поэтами. Раньше я любила их и верила им. Но теперь я знаю, что это всего лишь слуги лжи, строители воздушных замков, в которых не способна оказаться ни одна живая душа, где не найдет покоя ни одно утомленное сердце. Любовь – их главный мотив. Они либо идеализируют ее, либо принижают. Но о той любви, которой мы, женщины, жаждем больше всего, они понятия не имеют. Их удел – воспевать грубую страсть или моральные противоречия, а о великой взаимной симпатии или о щедрой и терпеливой нежности, которые и делают любовь прекрасной, они не способны сказать ничего. Моя душа была словно растянута на дыбе и сломана на колесе между их изысканным эстетизмом и необузданной чувственностью… Я думаю, что многие несчастные женщины, потерпевшие любовный крах, должны проклинать их так же, как я!
* * *Думаю, теперь я готова. Мне больше нечего сказать. Я не придумываю себе оправданий. Я такая, какой меня создали, – гордая и непокорная, своевольная и чувственная, не видящая порока в свободной любви и преступления в супружеской измене. Пусть я порочна, но могу утверждать: мои пороки поощряли литературные наставники нашего времени. Я вышла замуж, как и большинство девушек моего круга, – просто из-за денег. Я любила, как и большинство женщин моего круга, из-за простого телесного влечения. Я умираю, как умрет большинство женщин моего круга, – естественным путем или по своей воле, но приверженной атеизму, радуясь тому, что нет ни Бога, ни будущей жизни!
* * *Минуту назад я уже была готова принять яд, но вдруг почувствовала, что кто-то украдкой подходит ко мне сзади, и в отражении зеркала увидела… свою мать! Ее лицо, отвратительное и ужасное, каким оно было во время ее последней болезни, отражалось в стекле, выглядывая из-за моего плеча! Я вскочила и обернулась – она исчезла! Теперь я трясусь от холода и чувствую холодный пот на лбу. Машинально я смочила носовой платок духами из серебряного флакона, стоявшего на туалетном столике, и потерла им виски, чтобы прийти в себя. Прийти в себя! Как глупо с моей стороны, ведь я скоро умру. Я не верю в привидения, хотя могу поклясться, что мать действительно присутствовала сейчас здесь. Разумеется, это был оптический обман воспаленного мозга. Сильный аромат на носовом платке напомнил мне о Париже: я воочию увидела магазин, в котором купила эти духи, и хорошо одетого, похожего на манекен приказчика с завитыми усиками и чисто французской манерой без слов выражать комплимент при выставлении счета… Улыбаясь этим воспоминаниям, я вижу, как сияет мое лицо в зеркале: глаза ярко вспыхивают, а ямочки возле губ появляются и исчезают, придавая выражению лица чарующую привлекательность. Но через несколько часов эта красота будет разрушена, а еще через несколько дней черви будут кишеть там, где сейчас играет улыбка!
* * *Мне пришло в голову, что, наверное, следует помолиться. Это было бы лицемерием, но соответствовало бы ситуации. Чтобы умереть прилично, надо сделать уступку церкви. Но все же… стоять на коленях со сложенными руками и говорить безразличному, эгоистичному, продажному сообществу, именуемому церковью, что я собираюсь покончить с собой из-за любовного отчаяния и потому смиренно умоляю ее о прощении, – нелепо. И столь же нелепо было бы обращаться к несуществующему Божеству. Ученые не задумываются, в какое затруднительное положение ставят их передовые теории человека в час смерти. Они забывают, что на краю могилы приходят мысли, которые нельзя просто отбросить и которые нельзя утешить научными тезисами… Нет, я не буду молиться: было бы трусостью, если бы я, с самого детства ни разу не произносившая молитв, стала бы твердить их сейчас, в глупой попытке ублаготворить невидимые силы. Я не могу взывать к Богу хотя бы из-за ассоциаций с „распятой падалью“ мистера Суинберна! Кроме того, я вообще не верю в высшие силы и чувствую, что вне этой жизни все „остальное“, как сказал Гамлет, окажется „молчанием“.
* * *Я в оцепенении смотрю на маленький пузырек с ядом в своей руке. Теперь он совсем пуст. Я выпила содержавшуюся в нем жидкость всю до последней капли. Приняла ее быстро и решительно, как принимают тошнотворное лекарство, не позволив себе никаких размышлений и колебаний. Вкус был едкий и жгучий, но теперь я не ощущаю никаких неприятных или болезненных последствий. Буду наблюдать за своим лицом в зеркале, отслеживая приближение смерти: это чувство будет, во всяком случае, новым и небезынтересным!
* * *Моя мать здесь, со мной, в этой комнате! Она беспокойно мечется, дико жестикулирует и силится заговорить. Она выглядит так же, как перед смертью, только стала более живой и чувствующей. Я следую за ней, но не могу к ней прикоснуться – она ускользает от моих рук. Я зову ее: „Мама! Мама!“ – но из ее белых губ не вырывается ни звука. Лицо ее так ужасно, что меня охватили конвульсии, я упала перед ней на колени, умоляя оставить меня. Тогда она остановилась и – улыбнулась! Какая отвратительная улыбка! Кажется, я потеряла сознание… потому что очнулась лежащей на полу. Но страшная острая боль заставила меня вскочить на ноги… Я закусила губы до крови, чтобы не закричать и не разбудить весь дом. Когда пароксизм прошел, я увидела, что мать стоит совсем близко ко мне и молча смотрит на меня со странным выражением удивления и раскаяния. Я прошла мимо нее и опустилась в кресло. Теперь я чувствую себя спокойнее и осознаю, что она – всего лишь призрак, фантазия моего мозга. Мне кажется, она здесь, хотя я знаю, что она умерла.
* * *Неописуемые мучения последних нескольких минут превратили меня в извивающееся, стонущее, беспомощное существо. Действительно, этот препарат смертелен. Боль ужасная… ужасная!.. Она заставляет дрожать все мои конечности, трепетать нервы. Мое лицо в зеркале уже изменилось. Оно осунулось и посинело, свежий розовый оттенок губ исчез, глаза неестественно выпучены… в углах рта и в височных впадинах появились синие пятна, в горле – странная быстрая пульсация. Каковы бы ни были муки, спасения теперь нет. Я решила изучать собственные черты до конца. „Мрачный жнец, имя которому Смерть“, уже наверняка где-то рядом и готов взять своей костлявой рукой мои длинные волосы, словно сноп спелой пшеницы… О, мои бедные красивые волосы! Как я любила их блестящую волну, как расчесывала их, наматывала на пальцы… и как скоро они будут лежать, словно подмокшие сорняки, в плесени!
* * *Снедающий огонь в моем мозгу и теле. Я горю от зноя и изнурена жаждой, я выпила большими глотками холодной воды, но это не принесло облегчения. Солнце жарит меня, как открытая печь. Я попыталась встать и закрыть занавески, но обнаружила, что у меня больше нет сил стоять. Сияние ослепляет меня: серебряные шкатулки на туалетном столике блестят, как острия мечей. Усилием воли я заставляю себя писать, голова кружится, горло сжимается.
* * *Мгновение назад мне казалось, что я умираю. Раздираемая самыми мучительными пытками, я хотела позвать на помощь – и сделала бы это, если бы у меня остался голос. Но я могу говорить только шепотом, произношу свое имя: „Сибил! Сибил!“ – и почти не слышу его. Мать стоит подле меня – видимо, в ожидании. Недавно мне послышалось, будто бы она сказала: „Иди, Сибил! Ступай к избранному тобой возлюбленному!“ Теперь повсюду царит великая тишина. На меня нашло оцепенение, я чувствую восхитительную передышку от боли, но мое лицо в зеркале – это лицо мертвеца. Скоро все кончится, еще несколько тревожных вздохов – и я успокоюсь. Я рада, потому что мы с миром никогда не были добрыми друзьями. Я уверена: если бы мы знали до своего рождения, что представляет собой жизнь, мы никогда бы не взяли на себя труд жизни!
* * *Меня вдруг охватил страх. Что, если смерть – не то, чем ее считают ученые? Что, если это другая форма жизни? Неужели я теряю одновременно и разум, и смелость?.. И что за ужасное предчувствие овладевает мной?.. Я начинаю запинаться… Странное чувство ужаса охватывает меня… Я не испытываю больше физической боли, но меня гнетет нечто худшее, чем боль… чувство, которому нет названия. Я умираю… умираю!.. Я повторяю эти слова себе в утешение… скоро я стану глуха и слепа, потеряю сознание… Почему же тогда тишина вокруг меня прорывается звуком? Я прислушиваюсь – и отчетливо слышу шум диких голосов, смешанный с угрюмым треском и раскатами, словно вдалеке гремит гром!.. Мать теперь ближе ко мне… она протягивает свою руку, чтобы коснуться моей!
* * *О Боже!.. Позволь мне писать… пока могу! Позволь мне удержать нить, которая привязывает меня к земле… Дай мне время… прежде чем я уйду, потерявшись в этой черноте и пламени! Позволь мне поведать другим ужасную Истину, которую я узрела: смерти нет! Нет и нет! Я не могу умереть. Я покидаю свое тело, меня вырывают из него дюйм за дюймом в необъяснимой пытке, но я не умираю. Меня переносят в иную жизнь, неясную и огромную!.. Я вижу новый мир, полный темных сущностей, едва различимых, но все же бесформенных! Они плывут ко мне, они манят меня вперед. Я сохраняю сознание – слышу, думаю, понимаю! Смерть – это всего лишь человеческий сон, утешительная фантазия. Ее нет в действительности. Во Вселенной не существует ничего, кроме жизни! О, ужасное несчастье! Я не могу умереть! В моем смертном теле я едва могу дышать. Перо, которое я пытаюсь удержать, пишет само собой, без помощи моей дрожащей руки. Но эти муки – муки рождения, а не смерти!.. Я удерживаюсь… всеми силами души стараюсь не упасть в черную бездну, которую вижу перед собою. Но мать тащит меня за собой, и я не могу ее оттолкнуть! Вот я слышу ее голос. Она говорит отчетливо и смеется, словно плачет:
– Пойдем, Сибил! Душа ребенка, которого я родила, приди к своему возлюбленному! Приди и взгляни, на КОГО ты обратила свою веру! Душа женщины, которую я взрастила, вернись туда, откуда ты пришла!
Я все еще удерживаюсь, обнаженная и дрожащая, я всматриваюсь в темную пустоту. Теперь вокруг меня огненно-алые крылья! Они заполнили все пространство, они окутывают меня, они гонят меня, они проносятся мимо и кружатся рядом, жаля меня, словно летящими стрелами и градом!
* * *Позволь мне писать этой мертвой рукой… еще минутку, о страшный Господь!.. Еще минутку, чтобы написать правду – ужасную правду Смерти, самая темная тайна которой, Жизнь, неизвестна людям! Я живу! Новая, сильная, стремительная жизненная сила овладела мной, хотя смертное тело почти мертво. Слабые вздохи и слабая дрожь до сих пор сотрясают его, и я – вне его, уже не из него – заставляю двигаться гибнущую руку, чтобы запечатлеть эти последние слова: я живу! К моему отчаянию и ужасу, раскаянию и агонии – я живу! О, невыразимое горе новой жизни! И что хуже всего, Бог, в котором я сомневалась, Бог, которого меня учили отрицать, этот оболганный, хулимый и поруганный Бог СУЩЕСТВУЕТ! И я могла бы прийти к нему, если бы захотела. Но поняла это только теперь, когда меня вырывают отсюда. Я слышу сотни сетующих голосов!.. Слишком поздно! Слишком поздно! Алые крылья влекут меня вниз. Неясные формы смыкаются и гонят меня вперед… в кромешную тьму… среди ветра и огня!
* * *Послужи мне еще раз, мертвая рука, прежде чем я уйду… Мой измученный дух должен заставить тебя записать эту не имеющую названия истину, чтобы земные глаза прочли, а земные души услышали предупреждение!.. Я поняла наконец, КОГО я полюбила! Кого избрала, кому поклонялась!.. О Боже, помилуй! Я знаю, КТО сейчас требует от меня поклонения и тащит меня в разгорающееся пламя!.. Его зовут…»
